Андрей Левицкий Алексей Бобл 
Песчаный блюз

Технотьма – 5

Андрей Левицкий, Алексей Бобл
ПЕСЧАНЫЙ БЛЮЗ

Авторы благодарят Виктора Ночкина и Артема Белоглазова за талантливую поэзию, первого – за стихотворение про ветер и бродягу, а второго – за песенку про киборга.

Часть первая
ЭТОТ ЖЕСТОКИЙ МИР

Глава 1
ПОПЫТКА ГРАБЕЖА СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ

В жизни стоит делать только то, что тебе интересно, доставляет удовольствие или приносит деньги.
Хорошо, когда два из этих условий соблюдены. Ну а если все три… что ж, значит, ты счастливчик.
Я именно такой. То есть я – доставщик, а еще сочиняю песни. Мне интересно ездить по всяким местам; я получаю удовольствие, бряцая по струнам и бормоча стишки собственного сочинения, ну и неплохо зарабатываю на всем этом. Казалось бы, что еще надо мужчине для счастья?
Да ничего. Я вполне счастлив. Во всяком случае, чувствовал себя таковым, когда сквозь шум двигателей донеслось:
– Музыкант! Эй, тормози!
Поправив свой франтоватый бледно‑зеленый шейный платок, я повернул голову – где‑то за кормой «Зеба» приглушенно рокотала мотоциклетка.
Рокот сместился к правому борту. Кого там принесла нелегкая? Пришлось откладывать гитару, вылезать из кресла‑качалки, стоящего посреди палубы, и доставать трехлинейку из чехла за спинкой.
Барханы раскинулись вокруг во всем своем песчаном однообразии. Караван, с которым мы недавно расстались на развилке у ржавого указателя с надписью «МОСКВА. 500 км», упылил к Мурому.
– Музыкант!
Шагнув к правому борту, я положил ружье на плечо.
– Да стой ты наконец! – крикнул Чика, привстав на заднем сиденье мотоциклетки.
Трехколесной машиной управлял Скорп, бородатый детина с толстым белым шрамом на брюхе. Куртки с рубахами Скорп не признавал, носил только шаровары. Волосатую грудь стягивали патронные ленты, на лице очки с выпуклыми стеклами, кожаный шлем на голове. Шлем этот он никогда не снимает, я, во всяком случае, не видел. Напарник Бочки по имени Чика совсем не такой. Прыщавый юнец, одетый в поношенную куртку с чужого плеча, на голове вместо шляпы плетеное донышко от корзины, подвязанное лентой. Увидев меня, он замахал рукой. Чика старался во всем подражать Скорпу, отчего выглядел забавно – не было в нем и грамма суровой невозмутимости напарника.
Похоже, они давно за мной тарахтят, оба сажи наелись, у меня ведь двигатели врублены почти на полную. Бандитов из этих мест повыбивали, но береженого, как говорится, и панцирный волк бережет. После развилки, где я откололся от машин Берии, шел участок неплохо сохранившейся дороги, для каравана узковатый, а одинокому транспорту в самый раз. Так бы мотоциклетка меня давно обогнала.
– Чего вопишь? – спросил я.
– Ос… танови, – Чика закашлялся. – Бер… Берия забыл…
Скорп сбросил газ и дернул гашетку тормоза. Машина вильнула, задребезжало крыло над передним колесом. Чика ткнулся лицом в широкую спину водителя.
«Зеб Шилликот» – шестиколесный сендер с острым носом, широкой кормой и дощатой палубой. Борта покрыты листами жести, надстройки деревянные. Трюм в носовой части, сзади два двигателя, бензобак и система управления.
Я глянул вперед и кинулся в рубку на корме. Еще немного, и самоход бы зацепил правыми колесами склон крутого бархана. Штурвал‑то на стопоре, а потрескавшийся асфальт кончился, теперь надо быть внимательней.
Повесив ружье на крюк, уселся в высокое вращающееся кресло и потянул на себя рычаги. Двигатели взвыли – скорость упала, – потом звук стал низким и ровным. Какое‑то время я слушал, как работает правый дизель, там ремень генератора пора менять, и аккумулятор уже староват… Ладно, вроде порядок. Нащупал под креслом ручку пневмотормоза, дернул – самоход встал.
Чика, не дожидаясь приглашения, забрался на борт, что вообще‑то не принято. У нас, у доставщиков, так говорят: «Моя машина – моя крепость». Но молодой правила еще плохо знает.
– Ну, чего тебе? – Я вышел из рубки.
– Берия просил в Рязань завезти.
Он протянул небольшую котомку.
– Почта? А больше он ничего не передал?
– Передал, передал, а как же! – Чика достал из нагрудного кармана две медные монеты.
– Что ж так мало?
– Ну, Музыкант, я тут при чем? Сам у Берии потом спросишь…
Я взял деньги. Ладно, мне еще с ним и в Москву, и в Киев ездить. Он приличный караванный старшина, бывают и похуже типы, а с Берией дело иметь можно, он всех знает, со всеми на короткой ноге. Нравы и порядки в городах и поселках Пустоши разные, на каждом рынке свои правила. И доставщикам‑одиночкам вроде меня связи среди тех, кто караваны сколачивает, нужны.
– Ладно, отвезу. В кнайпе отдать при гостинице?
Чика кивнул и перекинул ногу через борт.
– Бармену, да. К нему все за почтой приходят.
– Передай Берии, чтоб в Муроме прикупил мне аккумулятор для пускового движка. Он знает какой. В лавке у Потапа есть.
– Ага! – закивал юный доставщик и уже собрался спрыгнуть на песок, но я поймал его за плечо.
– Не перепутай, Чика. У Потапа, именно у него, а не у Федора Самарца. Повтори!
– В лавке у Потапа. В Муроме. Аккумулятор, – с готовностью отбарабанил он.
– Для пускового движка.
– Для пускового движка. Я запомнил, пусти, мы спешим, а то караван далеко уедет.
– Ладно, езжайте.
Я кивнул сидящему на мотоциклетке Скорпу, тот в ответ стукнул себя кулаком в грудь. Чика уселся позади него, двигатель мотоциклетки зарокотал, я же вернулся в рубку, бросил котомку на пол и сдвинул рычаг. Надо к вечеру в Рязань успеть, а мне ехать еще далеко.
Когда двигатель завелся, прислушался – некроз его разберет, что‑то там еще фырчит помимо ремня. Ладно, позже налажу. Отщелкнув стопор со штурвала, вывернул колеса и хлопнул ладонью по рукоятке пневмотормоза. Самоход дернулся и покатил между барханами.
Взяв за ориентир самый высокий холм, маячивший далеко впереди, я выровнял машину, зафиксировал штурвал и снял с крючка ремень трехлинейки. Вернувшись в кресло‑качалку, сунул ружье в чехол, сел и поднял гитару с палубы. Взял губную гармошку, висящую на груди на свитом из разноцветных нитей шнурке, пару раз дунул в нее, прикрыл глаза и коснулся пальцами струн.

* * *

Бродит ветер по пустыне,
Посреди больших песков,
Под песком лежат руины
Позабытых городов.

Я пустынник и бродяга,
С ветром бродим мы вдвоем,
Сочиняем песни вместе.
На два голоса поем.

Я как раз закончил рифмовать и не спеша перебирал струны, бормоча куплеты, когда слева по курсу появился «тевтонец». На верхушке телескопической мачты трепыхался флаг с изображением распятого мутанта, на станине позади водителя стоял пулемет. Корпус «тевтонца» выкрашен черным, человек за баранкой облачен в просторную черную одежду… Ясно, что это монах, патрульный Ордена. Непонятно только, почему он в машине один, служители Ордена Чистоты всегда передвигаются по двое‑трое.
Ну вот, пожалуйста – патруль! Что они делают в северо‑восточной Пустоши? До Москвы далеко, до Киева еще дальше… Земли вокруг Рязани не входят в зону влияния ни одного Храма, так с чего бы тут шастать патрулям? Разве что произошло нечто важное, что привлекло внимание Ордена к этому району, – хотя и тогда они скорее бы прислали жрецов‑карателей, а не обычных монахов.
Но делать нечего, с этой братией не шутят, да и не испытываю я к ним особой неприязни. Должен же кто‑то отстреливать мутафагов, чтоб не расплодились по всей Пустоши.
Пришлось отложить гитару и встать. Надев свою желтую шляпу и затянув шнурок на подбородке, чтоб не сдуло ветром, я пошел в рубку. Ветер трепал бахрому моих широких кожаных штанов, шевелил поля шляпы.
Мелодия все еще звучала в голове, вслушиваясь в ее переливы, я прикидывал, сколько «Банда четырех» заплатит за эту песенку, и потому недостаточно четко воспринимал окружающее. А то бы насторожился. Какой‑то занюханный вид был у этого «тевтонца»…
Машина спускалась по длинному пологому склону наискось к курсу моего самохода. Двигатель там наверняка послабее пары дизелей, что рокочут под палубой, но зато «тевтонец» куда легче. Просто каркас из сваренных труб, с мачтой, сиденьем и бензобаком. Разве что многоствольный «гатлинг» добавляет весу. К слову, пулемет без электропривода, чтобы открыть огонь, надо вращать рукоять – ну и зачем, спрашивается, этот малый уселся в сендер один? Ствольный блок «гатлинга» торчит над его головой, стрелять и одновременно рулить монах не сможет. Но никого другого в машине не видно.
Водитель привстал, махнул мне рукой: тормози, мол. Ладно, торможу, служивый, не напрягайся так, еще ряса на заднице лопнет. Я чувствовал себя уверенно: никаких незаконных товаров в трюме «Зеба» нет, лишь ящики с яйцами водяной курочки, которые я вез в Рязань с фермы Ротника, да сумка с почтой от Берии. Монахи вообще не должны останавливать меня в этом районе, они здесь не хозяева, но я не хотел портить отношения с Орденом и потому, зайдя в рубку, сдвинул рычаги. Стрелка тяги перескочила на ноль, я потянул ручку пневмотормоза под сиденьем, пшикнул сжатый воздух в цилиндрах, скрежетнули колодки, и самоход встал.
Я поправил шляпу, шевеля губами, все еще погруженный в песню, прикидывая, подойдет ли этот текст «Банде» или придется переделывать, шагнул наружу, – и тут вой двигателей огласил барханы.
В одно мгновение музыкальный туман из головы как ветром сдуло. Я подскочил, увидев, что справа из‑за холма вынесся еще один сендер, а сзади появился третий. И это не «тевтонцы» Ордена, но тачки с заостренными носами – такими предпочитают пользоваться кетчеры, то есть бандиты Пустоши.
Позади монаха (хотя теперь‑то стало ясно, что никакой он не монах) из‑под тряпья, сваленного кучей у пулеметной станины, высунулся человек.
Этот был не в черной полурясе и брюках‑галифе – они не раздобыли второго комплекта одежды, а то бы напарник водителя мог сразу встать за пулеметом, изображая еще одного монаха.
Я прыгнул обратно в рубку и навалился на рычаги – от рева двигателя заложило уши. Только бы радиатор не взорвался! Нагнувшись, сбил торчащую вертикально рукоять пневмотормоза, вдавил педаль.
Заскрипел песок под колесами, и «Зеб» покатил вперед, тяжело набирая ход. Сквозь запыленное стекло рубки было видно, что по курсу лишь пологие всхолмления, никаких крутых склонов, так что я зафиксировал штурвал и выбежал наружу. Сендеры приближались с трех сторон, стволы пулемета на машине слева уже вращались – выпрямившийся позади станины человек вовсю крутил рукоять.
Сквозь рокот моторов донесся громоподобный выстрел штуцера, но визга пули я не услышал, она ушла далеко в сторону. Ветер отнес дымное облачко от машины, догоняющей справа. Там сидели двое кетчеров, а в той, что ехала сзади – один. Хорошо, что на других тачках не было пулеметов.
Когда я побежал к носовой части самохода, загрохотал «гатлинг».
На бегу кинул взгляд через ограждение. Стволы вращались быстро, тот, что оказывался вверху, выплевывал короткий язык огня. Пули застучали по борту «Зеба». Я упал, едва не перевернув кресло и заехав локтем по корпусу гитары. Схватив ружье, встал на колени. Длинный ствол описал дугу, в прицеле возникла голова человека за пулеметом. Палец вдавил спусковой крючок.
Я скорее стрелок, чем кулачный боец. Драться приходится не так уж и часто, а если все же без этого не обойтись, предпочитаю использовать вспомогательные инструменты вроде раскладной дубинки, цепи с грузилом на конце, да хотя бы обычной палкой. Пальцы у меня тонкие и длинные, ими хорошо перебирать струны или держать губную гармошку, но для кулачного боя они не слишком подходят, А вот на курок такими пальцами нажимать – самое оно, да и с глазомером порядок. Иногда, если денег хватает, я беру оплату за очередную доставку не наличными, а патронами к трехлинейке или «шершням», и долгими солнечными днями, пока «Зеб» ползет между барханами, тренируюсь, стреляя по белушам, гиенам‑хохотуньям, пылевым суркам и ползунам, выбравшимся из своих холмовейников.
В общем, хотя самоход дергался, и пейзаж качался перед глазами, пуля угодила бандиту в плечо. Трехлинейная винтовка – это тебе не маленький двуствольный «шершень», у нее и дальность боя выше, и кучность она дает приличную. Бандита отбросило назад, он исчез из виду за станиной пулемета, который покрутился еще немного и смолк.
Я передернул затвор и повел стволом, выцеливая водителя. За спиной сквозь нарастающий рев мотора сухо кашлянул бандитский револьвер. Пуля едва не сбила шляпу с головы, шнурок впился в горло. Упав на бок, я перекатился, встал на одно колено и вскинув трехлинейку, – все это одним длинным плавным движением – выстрелил.
Сендер вильнул, достигнув конца склона, и пуля пролетела мимо цели. Только я попытался прицелиться снова, как на палубу что‑то со стуком упало. С разворота пальнув в сендер за правым бортом, увидел, как мимо катится динамитная шашка, бросил ружье и прыгнул за ней.
Огонек на конце фитиля громко шипел, плюясь искрами. Я почти схватил шашку, когда самоход накренился, и она покатилась под кресло‑качалку. С перекошенным лицом рванулся следом, опрокинул кресло, потянув лодыжку – и в падении подхватил желто‑коричневый цилиндр с искрящим фитилем на конце. Фитиль уже прогорел. Я отшвырнул шашку назад. Перелетев через крышу рубки, она взорвалась в воздухе прямо за кормой «Зеба».
Последствия оказались неудачны как для меня, так и для преследователей. Выхлопную трубу самохода разорвало, и наружу повалил черный дым. Он ослепил водителя машины, несшейся прямо позади. Кетчер навалился на руль, чтобы не столкнуться с «Зебом», тачку повело вбок, она подскочила на песчаном горбе, как на трамплине, и упала на «тевтонец». Я к тому времени уже хромал к рубке. Оказавшись в ней, отжал фиксатор на рулевой колонке и крутанул штурвал. Ясное дело, я был в тот момент несколько взбудоражен, потому сделал это с излишней резкостью. «Зеб» дернуло так, что я едва не вылетел из рубки через распахнутую дверь. Зашипели колеса, самоход накренился, за ограждением качнулось желтое песчаное море. По нему несся третий сендер, тот, с которого бросили шашку.
Когда «Зеб» повернул, две машины рывком сблизились. Тактику кетчеров я знаю: они собирались двигаться параллельным курсом под высоким бортом самохода, зашвырнуть сюда несколько абордажных крюков и забраться на палубу.
Но ничего не вышло, мы столкнулись. Бандитские сендеры приземистые и легкие. Они оснащены раздвижными мачтами с парусами, то есть способны передвигаться под действием ветра. А мой «Зеб» – настоящий самоход‑торговец, с вместительным трюмом и широкой палубой. Это переделанная круизная яхта, я слышал, раньше такие плавали по морям, хотя никогда не видел тех моей. Теперь у яхты шесть колес и пара двигателей, но нет ни мачты, ни такелажа. Восседая на палубе в любимом кресле‑качалке, я взираю на окружающих свысока – в прямом смысле слова. Да и весит торговец в несколько раз больше обычного сендера, рассчитанного на экипаж из двух‑трех человек.
В общем, столкновения как такового не получилось, вернее, оно вышло несколько однобоким: сначала сендер почти затянуло под днище «Зеба», потом едва не раздавило задней парой колес, а после вышвырнуло обратно, как пробку из бутылки забродившего пива. Самоход сильно качнулся, я покатился по палубе, врезался плечом в ограждение и вскочил.
Бандитские тачки остались позади. Те, что столкнулись, напоминали груду металлолома, третья перевернулась на бок. Из‑под нее на четвереньках выбрался человек и встал, шатаясь. Почему‑то он не попытался выстрелить – достал бинокль и принялся глядеть мне вслед. Я плюнул в его сторону, и потом вершина холма скрыла бандитов от взгляда.

Глава 2
НЕПРИЯТНОСТИ В РЯЗАНИ

Двигатель то принимался жалобно урчать, то взрыкивал, как подстреленный мутафаг, из самохода валил дым. Гитара разбита и восстановлению не подлежит. Упаковка с остатками пива свалилась за борт. Настроение испорчено.
Рязань – городишко старателей, грязный и буйный. Всякие неудачники, рыщущие по Пустоши в поисках нефти, сходятся сюда, чтоб отдохнуть, напиться и подцепить девку в кнайпе при единственной гостинице. Говорят, раньше в этих местах никакой нефти отродясь не было, но после Погибели какие‑то там пласты сдвинулись – один умник из Москвы мне объяснял, называл их «тектонические», – вот она и появилась. Больше всего ее в окрестностях Москвы, тамошние кланы даже именуют топливными. Они держат скважины, небольшие перерабатывающие заводики и торгуют бензином да соляркой по всей Пустоши. А еще по ней бродят их диверсионные отряды, которые уничтожают скважины, найденные за пределами Московии, взрывают оборудование и убивают старателей. Ясно, что это не способствует доброму нраву последних.
Еще толкуют, что до Погибели это был большой красивый город, да только теперь от былой красоты осталась только свалка древних машин и указатель улицы, на которой эта свалка находилась в давние времена: «УЛИЦА БУТЫРКА». Ржавые остовы автомобилей местные используют для строительства, в некоторых живут бродяги. Хотя большую часть машин теперь растаскали, еще целая куча их громоздится на окраине городка.
В Рязань я попал затемно. Тяжело пыхтя, «Зеб» проехал по широкой улице, одной из трех, что лучами звезды сходились к площади – культурному и деловому центру города. Культуры тут хоть отбавляй: пьяницы, покосившиеся заборы с черепами мутафагов на столбах, втоптанные в грязь тяжелыми сапогами старателей бутылки, спящие под телегами бродяги да кучки навоза ящеров‑манисов.
Вроде бы до Погибели это был крупный город, людей здесь жило немерено, улицы освещали электрические фонари, высились многоэтажные здания… Куски кирпичной кладки и бетонных плит до сих пор можно найти в песке.
В стоящих по всей площади цистернах с продавленными боками горел огонь. Я повернул к распахнутым воротам сбоку от трехэтажного здания гостиницы «Злой киборг». Это здание самое большое здесь, остальные постройки Рязани – бревенчатые двухэтажные домишки или сбитые из жести и фанеры одноэтажные развалюхи.
Сторожа пропустили меня, и я завел самоход в машинный двор, раскинувшийся между железной оградой, боковой стеной «Злого киборга» и рядом гаражей. На привязи под увитым плющом‑колючкой забором спали ездовые ящеры. Из окон гостиницы лился свет, по двору ходили люди, в основном работники «Злого киборга» и механики из гаражей.
«Зеб» едва полз, бедняга. Двигатели тарахтели, в недрах машины звенели какие‑то шестерни и клапаны, оттуда шел запах гари. В порыве чувств я даже похлопал самоход по поручню и пробормотал что‑то насчет того, что обязательно вылечу, то есть починю его. Хотелось спать, на ум, как обычно при сильной усталости, лезли какие‑то странные обрывочные мелодии, я даже не пытался достать гармошку, чтобы озвучить и запомнить их.
Миновав обширную маслянистую лужу, подрулил к большому гаражу‑мастерской. У стены лежали песчаные мотороллеры, разобранный сендер висел на растяжках между столбами с кран‑балками, под ним стоял Захарий и ковырялся в днище. Трое механиков обступили заляпанный смазкой стол в углу мастерской.
Захарий не обратил на меня внимания, а они оглянулись, когда «Зеб» медленно вкатил внутрь. Высокий седой Арсен махнул рукой. Я остановил самоход посреди гаража, заглушив двигатели, сбросил шляпу на сиденье, спустился по лесенке и пошел к ним. К стене болтами было прикручено тусклое кривое зеркало в человеческий рост, проходя мимо, я скользнул по нему взглядом. Шляпа осталась в рубке, и немытые много дней черные как смоль волосы сосульками рассыпались по плечам.
На столе стояли миски с кукурузными лепешками и вяленым лисьим мясом, блюдце соевого соуса, жбан с водой, стаканы и бутылка настойки. Горкой лежали вареные початки карликовой кукурузы.
– Че смурной такой? – спросил Арсен. Трое других механиков молча глядели на меня, равномерно работая челюстями. Двоих я знал – Карлов и Леш, третий был новичком.
Вытирая руки тряпкой, подошел Захарий, старший в бригаде. Глянул на «Зеба», на меня и налил полстакана водки, настоянной на бруснике‑огневке. Я молча взял стакан и вылил пойло в рот. Вытащил из горки початок размером с указательный палец, понюхал и положил на стол.
– Ну и как оно было? – спросил Арсен.
– Уже на подходе к городу, – сказал я. – Не надо было от каравана отваливать. Но машины Берии в Рязань не шли, а мне сюда надо было. Думал, пару верст всего… И началось.
– Кто?
– Да мутант их знает. Пятеро, на трех сендерах. Причем двое на «тевтонце» и с пулеметом.
– С «гатлингом»?! – крякнул Леш.
– Ага. Не знаю, где тачку раздобыли и такой ствол… стволы, вернее.
Леш почесал затылок.
– Че‑то странное в округе последнее время происходит, а? – Он оглядел нас. – Грабят много…
– Всегда грабили, – возразил Захарий.
– Ну да, но теперь… да вон же, недавно даже на караван московского Храма налетели! Не, навроде появился кто‑то новый, засел где‑то неподалеку… – Он покачал головой. – Как же ты отбился, Музыкант?
– Да вот так как‑то… – пробормотал я устало. – Пострелять пришлось. «Зебу» теперь большой ремонт нужен. А гитара моя старая у вас осталась?
– Там лежит. – Карлов, махнув рукой на шкаф под стеной, взялся за бутылку. – Еще выпьешь?
Я покачал головой.
– У него теперь дел куча, – сказал Захарий и зашагал к самоходу, – Ладно, пошли глянем.
Тут в гараж вошел Миха, управляющий гостиницей и, по совместительству, младший брат Христы Ротника, владельца этой гостиницы, а еще самой крупной фермы в округе, а также этих гаражей, этого двора и половины Рязани. С продуктами тут напряженка, снабжают ими городок в основном братья Ротники, для чего между их фермой и городом курсируют три грузовика. Понятия не имею, почему в этот раз он нанял для перевозки куриных яиц меня. Может, все его машины были заняты.
– Так! – сказал Миха, толстый коротышка в клетчатой жилетке с часовой цепочкой, свисающей из кармашка, и коротких полосатых штанах. – Привез, Музыкант? Показывай.
Я хотел оттянуть этот момент. Поужинать сначала в кнайпе, поговорить с парнями из «Банды четырех», стребовать с них долг, выпить пива – и лишь потом идти к Михе. Но не тут‑то было, он из окна увидел, как «Зеб» въезжает в гараж, или кто‑то другой заметил и побежал докладывать ему.
Я молча поднялся по лестнице. Миха, Захар и Арсен протопали следом, а Леш с Карловым обошли самоход и разглядывали рваную дыру на месте выхлопной трубы.
– Хорошо тебя отутюжили, – сказал Миха. – Кто это был?
– Кетчеры, – я открыл люк. – Причем странные какие‑то.
Он внимательно глянул на меня.
– Чем странные?
– А тем… ладно, – махнув рукой, я провел их с Захарием по лестнице в трюм и показал все, что осталось от груза.
Осталось мало – ящики раздроблены, большинство перевернуты, яйца водяных курочек высыпались из них. Пол трюма покрывала неаппетитная смесь из давленных желтков, белков и осколков необычной голубой скорлупы.
Захарий, обозрев трюм, молча ушел обратно. Это не его дело.
Зато это было дело Михи. Он сразу побагровел, замахал руками и тонким голоском выкрикнул мне в лицо:
– Музыкант, это что такое?!
– А ты не видишь? – спросил я хмуро. – Твой товар.
– Товар? Товар?! Нет тут никакого товара! Это называется бой, а не товар!
– А что ж ты хотел, по мне из «гатлинга» стреляли и динамитом швырялись.
– Ты должен был груз сберечь! – Он попытался схватить меня за воротник, и тогда я не выдержал.
Я устал, глаза слипались, хотелось есть, в горле пересохло, а тут этот мелкий гад скачет вокруг, визжит да еще и дергает ворот моей куртки, а она, между прочим, считай что новая, всего три сезона ношу… В общем, схватил я его самого, приподнял и прижал спиной к переборке. Думал врезать для острастки по надутому брюху, но все же не стал этого делать, лишь сказал в красную морду:
– На ферме вашей ящики ставили. Паковали, в трюме крепили… Ваши батраки, ваши с Христой. Если б нормально закрепили – они б не посыпались! А крышки почему с них послетали?!
– А ты должен был проверить, как груз в трюме уложен! – выкрикнул он.
– А я и проверил! – заорал я, распалившись пуще прежнего. – С виду все нормально было! Вернусь на вашу ферму – пристрелю тех сволочей, которые ящики мне грузили, передай это Христе!
– Я передам! – завопил он, брызгая слюной мне в лицо, и пришлось отпустить его. – Я Христе все передам! Он с тебя шкуру спустит и на рогатинах растянет! Он тебя самого на рогатине растянет! Распнет, как того мутанта, чтоб груз его не гробил!
– Да брось, – сказал я устало и шагнул к лестнице. – Это всего лишь яйца водяных курочек. Сколько они стоят? По пять медяков за ящик…
– Яйца всего лишь?!! – выкрикнул Миха мне вслед и, подскочив, дернул за плечо так, что пришлось повернуться. – А ты видел, какого они цвета?! Это голубые яйца! Голубые!!
– Ну так и что? – не понял я. – Да хоть розовые.
– А то, что это новая порода! Христа этих куриц много сезонов выводил, чтоб они такими яйцами неслись… Они по серебряку за пару стоят!
– Это еще что за цены? – удивился я. – Ты что плетешь? Ну, я тебе дам щас краску, выкрась свои яйца в голубой цвет – никто за них серебряка не даст.
Миха глубоко вдохнул, положил ладонь на грудь, помассировал ее и заговорил тише:
– Это особый сорт, Музыкант. Особая порода курочек. Опытная. В таких яйцах эти… белки какие‑то невероятные, и еще что‑то есть, чего в обычных нету. Кальций какой‑то. И они вкусные, вкуснее обычных. Для Христы они как дети малые были. Любимые. Он столько с ними возился, и так уж горд был, что вывел наконец эту долбаную породу… Стоят они дорого, очень. А у тебя семь ящиков побилось! За этот товар, за то, что ты его не довез в сохранности, Христа тебе такой счет выставит…
В люке показалась голова Захария. Окинув нас взглядом, он сказал:
– Любезничаете? Слушай сюда, Музыкант. «Зебу» почти каюк. Бензонасос считай что полетел. По борту левому стойку менять да и обшивку не мешало бы новую. Еще аккумулятор… Ну короче, Карлов с Лешем тут прикинули: восемь монет. И это минимум, по знакомству, за работу мы только так… на водку с закусом с тебя возьмем.
– Восемь… где ж я сейчас возьму столько серебра, Захарий? – возмутился я.
– Серебром? – удивился он. – Очнись, брат. Я ж сказал: бензонасос менять надо. Стойку. Еще амортизатор там у тебя потек, ремень генератора порвало. Восемь золотых. А может, и больше.

* * *

– И потом что? – сочувственно спросил Кукурузный Дед.
– Да что… – Я вылил в себя стопку, закусил сухариком и откинулся на стуле, разглядывая кнайпу на первом этаже «Злого киборга». Грязно, шумно, драчливо … настоящее злачное заведение для старателей, наемников и бродяг Пустоши. Народу этой ночью полно, между столами ходят разносчицы с подносами, их щиплют, тискают и пытаются усадить к себе на колени, они отмахиваются, хихикают, ругаются.
Кукурузный Дед, малый лет семнадцати с соломенными волосами и конопатым круглым лицом, тоже опустошил свою стопку. Некоторые музыканты одеваются в черную кожу, обвешиваются всякими заклепками, цепями и клички берут – Черный Змей, Монстр Пустоши, Железный Дровосек… Но таких среди моих клиентов мало, чернокоженщики обычно исполняют другую музыку, погромче и пожестче. У «Банды четырех» имидж простецкий: соломенные шляпы, просторные домотканые рубахи, сандалии из тростника. Ну и музыка у них соответствующая… примерно такая, как я сочиняю. А значит, и сценические псевдонимы эта братия себе выдумывает под стать.
– Потом Миха назначил цену: за груз пятерка золотом.
– Пять золотых за какие‑то яйца?! – поразился Буйвол, барабанщик группы.
– Голубые яйца, – пояснил я. – Особый сорт. Я его послал, конечно… Не сорт, Миху. Ну, поторговались и сошлись на трешке.
Буйвол мотнул наголо бритой головой на толстой шее.
– Все равно много, – прогудел он пьяным голосом.
– Ну да, и еще ж ремонт. Хотя Захарий может подлатать пока забесплатно, чтоб только «Зеб» ездил, а остальное потом, когда я деньгами разживусь с доставок. Но Миха сказал: если я из Рязани смоюсь не расплатившись, Христа так разозлится, что может запросто наемников подрядить, чтоб меня завалили, и «Зеба» себе забрать.
Буйвол уставился на меня блестящими глазами, выпятив челюсть.
– Боишься?
Я криво улыбнулся.
– Ротника… нет, не боюсь. Но ситуация плохая.
Икнув, он разлил настойку по стаканам, выпил, не дожидаясь остальных, ухватил из тарелки горсть жареных земляных орешков и отправил в пасть.
– Так што делать думаешь, Музыкант? – прошамкал Буйвол, жуя.
– А что… для начала с вас деньги получу.
Я еще выпил, закусил сухариком и достал трубку. Пока раскуривал, к нам, сжимая сразу четыре кружки пива, протолкался Пыльный, самый старший участник группы, гитарист и певец. Водрузив кружки в центр стола, он сел между мной и Кукурузным Дедом.
– Три серебряка, – сказал я ему.
– Музыкант, брат, – Пыльный обнял меня за плечи, придвигая кружку. – Ты выпей, потом разберемся…
Буйвол что‑то прогудел, сграбастал кружку и запрокинул голову. Огромный кадык на шее задвигался вверх‑вниз – барабанщик влил пиво в горло, как в колодец.
– Идти надо, – сказал я. – Пиво не буду, не хочу с настойкой мешать.
– Дело говоришь! – согласился Буйвол и взялся за мою кружку.
– Три монеты, Пыльный, – повторил я.
Он убрал руку с моего плеча.
– Че‑то много, Музыкант. За что столько?
Я пыхнул дымом и ответил:
– За пять песен.
– Много, ага, – Кукурузный Дед кивнул, поглаживая вихрастый чуб. Когда дело доходило до оплаты песен, «Банда четырех» становилась «Бандой скупцов».
Опустошив вторую кружку, Буйвол положил башку на стол и заснул. Я выбил трубку о каблук, сунул в чехол, чехол – в карман, взял со стола шляпу, надел, продавил ребром ладони тулью, чтоб там образовалась впадина. Посмотрел на Кукурузного Деда, на Пыльного и сказал:
– Вот что, игруны. Я реально в плохом положении. Миха наехал, тачка сломана. Все деньги Михе отдал, даже за ночлег здесь не расплатиться, придется в «Зебе»… Потому мне надо все, что вы мне должны. Вы уже целый сезон не платите.
– Нет, сейчас ничего не дадим… – начал гитарист, но я перебил:
– Пыльный, говорю, не вздумай крутить. Гони монеты.
– Да пошел ты, Музыкант… – пробормотал он, отодвигаясь.
В общем, все было ясно. Я взял его за шиворот, дернул на себя, другой рукой схватил за горлышко пустую бутылку из‑под настойки и занес над головой.
– Если ты сейчас монеты не выложишь, я сам их у тебя возьму из кармана. Только ты этого не почувствуешь, потому что будешь под стулом лежать.
– Э, э! – Кукурузный Дед привстал, я локтем ткнул его в грудь, толкнув обратно на стул.
Пыльный дернулся было, но замер, когда я сделал движение, будто собираюсь шмякнуть его бутылкой по лбу.
– Буйвол! – растерянно позвал Кукурузный Дед. – Буйвол, проснись!
Но тот спал, громко храпя.
Пыльный скосил глаза на рукоять «шершня», торчащую из кобуры на моем боку. Эти пистолеты сделаны на основе какой‑то древней модели, которая вроде бы называлась маузером или как‑то похоже. Сбоку из «шершня» торчит плоский прямоугольный магазин на шесть патронов, у пистолета два ствола и два спусковых крючка. Хотя стрелять в «Злом киборге» – себе дороже, немедленно примчатся вышибалы со сторожами и быстро размажут тебя тонким слоем по ближайшим поверхностям. Пыльный знал, что я вряд ли подниму пальбу, но двуствольник и занесенная над головой бутылка – убедительный довод, и он полез в карман. Достал кошель, развязал шнурок на горловине.
Опустив бутылку, я сел.
– А, че?! – Буйвол вскинулся, осоловело поглядел на нас и опять упал головой на стол.
– Ты совсем оборзел, Музыкант! – прохрипел Пыльный, вытаскивая из кошеля монеты. – Больше можешь к нам со своими песенками не подваливать!
– Ну да, а что ж вы петь будете? – я принял у него три серебряка.
– Я тоже сочиняю!
– Ага, ты талант. Незабываемое зрелище было, когда вас в последний раз бутылками закидали, после того как вы эту балладу начали выть… А мои песни в народе любят, сам знаешь.
Сунув монеты в карман, я встал.
– Ладно, спасибо за выпивку. А ты, Пыльный, не хмурься, я ж сказал: у меня безвыходная ситуация, все деньги, какие смогу раздобыть, нужны. В следующий раз я вам новую песню привезу.
Пыльный угрюмо глядел на меня и молчал. Буйвол спал. Кукурузный Дед, неуверенно махнув рукой, спросил:
– И куда ты теперь, Музыкант?
– Схожу прогуляюсь, о делах подумаю.

* * *

Приближалась полночь, когда я вернулся в «Злого Киборга». Народу в кнайпе прибавилось, «Банда четырех» на круглой сцене исполняла мою «Песенку кибер‑бандита»:

Броня моя – кожа –
Изъедена ржой.
И двигатель‑сердце
Как будто чужой.
Тянусь я к бутылке:
Братцы, глотнем?
Закурим, и горло
Опалит огнем!

Мотор ревет, судьба зовет,
Нас в бой ведет.
Хо‑хо!
И мы идем, врага найдем,
Потом убьем.
Ха‑ха!

Пески мои – море
Пустынной земли.
Снарядов осколки
Секут корабли.
Тянусь я к бутылке:
Бутылка пуста.
Закурим, ребята, –
И по местам!

Мотор ревет, судьба не ждет.
Вперед, вперед!
Хо‑хо!
Скорей пойдем врага найдем,
Распнем, убьем.
Ха‑ха!

В такт песне посетители стучали о столы кружками и топали ногами, выкрикивая «хо‑хо» и «ха‑ха» вместе с музыкантами. Я сел за столик в углу, не снимая шляпы, попросил разносчицу принести полбутылки настойки с закуской, раскурил трубку и вперил взгляд в столешницу. Распнем, убьем, ха‑ха… Выхода нет. Я сейчас ничего не могу сделать – но, с другой стороны, что может сделать Ротник и его брат?
Они попытаются забрать «Зеба». Если у меня нет выхода, то у них нет другого  выхода. Не продавать же меня в рабство на нефтяную вышку… Во‑первых, просто так я не дамся, во‑вторых, народ не поймет. А вот забрать «Зеб» – тут братья в своем праве. В уплату за долг, раз уж у меня нет другого способа его вернуть.
Я люблю этот самоход. Дороже него у меня нет ничего на свете. Когда он ломается, я сам чувствую боль, будто от раны. Нет, «Зеб» я им не отдам. Но если Миха пошлет в гараж своих вышибал, да охрану, да ночных сторожей…
Напиться, что ли? Это тоже не выход – когда проспишься, будет только хуже.
В зал заглянул Миха, оглядел посетителей, увидел меня, прищурился, но подходить не стал – попятился и исчез в дверях. Разносчица принесла настойку, кукурузный хлеб и ломтики вяленого мяса. Я налил полстакана и выпил, не закусывая. Снова раскурил трубку. «Банда» стала исполнять новую песню – и опять мою. Меланхоличная, медленная мелодия… У меня много таких. Некоторые мои сочинения мне нравятся, некоторые нет. И те, что нравятся, кажутся разрозненными частями одной длинной песни, фрагментами блюза – песни длиною в мою жизнь. Той, к которой я никак не могу подобрать главную тему, такую, что отразила бы суть моей натуры и моей судьбы.
Спать хотелось все сильнее. Зевнув, я стащил с шеи платок, свернул и сунул в карман. Надвинул шляпу на лоб, откинувшись на стуле, прикрыл глаза. Размытые светлые пятна поползли под веками, голоса слились в гул, который окутывал меня, покачивал… Что‑то заслонило свет. Я сидел неподвижно. Тень сгустилась, стала больше, отчетливее. Тихий голос произнес:
– Тебя называют Музыкант? Надо поговорить.

* * *

– А ты кто такой?
– Называй меня Богдан, – сказал он.
– Звучно, брат, звучно, – согласился я, приподнимая шляпу, чтобы получше разглядеть его. – Хорошее имя, деловое и бодрое. Если кто‑то не хочет говорить настоящего имени, завсегда называется Богданом.
Я решил, что это бывший монах. Расстрига, покинувший Орден, причем давно. Передо мной стоял немолодой мужик с сединой в коротких волосах и дряблыми складками на шее. Крепкий, невысокий, с медленными движениями и тихим голосом. Одежда обычная: брезентовые штаны да куртка из грубой кожи. Еще высокие кирзовые сапоги. На груди его висел бинокль, а на ремне – нож. Я заметил следы залеченной земляной лихорадки. Мало кому удается выжить после этой болячки, скосившей две трети Минска. Богдана она наградила светло‑серой зернистой коркой, затянувшей левую половину лица.
Я вытянул ногу под столом и со скрипом выдвинул стул.
– Садись, Богдан. Выпьешь?
Он покачал головой и сел.
Мы рассматривали друг друга, а вокруг гомонили, звенели бутылками, ругались и хохотали старатели. Отложив потухшую трубку, я потянулся, поведя плечами, налил себе настойки и выпил. Подцепил длинный ломтик мяса из тарелки, отправил в рот, медленно сжевал. Богдан молча глядел на меня.
– Знания приобретаются посредством диалогов, – заметил я. – Может, анекдот расскажешь, или посидим так, помолчим по‑дружески, да и разойдемся?
Он негромко произнес:
– Мне нужно доставить груз. В Арзамас. Выехать придется немедленно, то есть этим утром, не позже.
Я покачал головой.
– Нет, это не ко мне.
Богдан не моргая глядел на меня. Пришлось пояснить:
– Мой самоход сломан. Ремонт нужен серьезный.
– До утра не починить?
– Починить, если механики прямо сейчас начнут. Не всё, но на ходу он будет. Только у меня для этого денег нет.
Он кивнул.
– Тебе хорошо заплатят.
– Правильно, заплатят, когда доставлю твой груз. Ну, дадут треть авансом, как всегда, но этого мало. Деньги на ремонт нужны сейчас.
– Сколько? – спросил он.
Вот это уже было интересно. Отложив погасшую трубку, я стал прикидывать:
– Насос с аккумулятором надо сразу менять… Борт… ну, борт можно не монтировать новый, залатать дырки. Стойку заварить пока. Это ненадежно, но какое‑то время протянет. Оси поглядеть обязательно, управление… – Я завел глаза к потолку, подсчитывая, и вынес вердикт: – Пять монет.
– Хорошо, – сказал он.
– Пять золотых монет.
Богдан помолчал и произнес:
– Я плачу…
Тут к нашему столику вынесло пьяницу. Столик, как я говорил, был угловой, стоял он далеко от остальных, здесь было относительно тихо, и народ вокруг не толкался, предпочитая развлекаться в центре зала. Но этот пропойца как‑то добрел до нас и, склонившись над Богданом, обнял его за плечи.
– Д‑друг… – промямлил он. – Брат! Выпьем, не? Бутылку ставите? Я… Эх! Выпьем, брат…
– Пошел вон, – сказал Богдан, не поворачивая головы.
– Че? – не понял пьяница. – Я… Ах ты гнида – брата гонишь? Ты… Да я тебя…
Он отступил, качаясь, схватил со стола бутылку и жахнул ею о стену. Бутылка разбилась, настойка потекла по руке бродяги, в которой осталось горлышко с острыми «лепестками».
– Я убью тебя, брат! – сипло выдохнул пьяница.
Он был высокий и широкоплечий, а мой собеседник – совсем не крупный с виду. Я уже собрался вмешаться, когда Богдан встал и, коротко замахнувшись, саданул бродягу кулаком в живот. Произошло это очень быстро. Будто мощный поршневой рычаг сдвинулся у меня перед глазами…
Через толпу к нам проталкивались двое вышибал. Бродяга выпустил «розочку» и упал на колени, перевернув стул. Глаза остекленели, он разинул пасть, пытаясь вдохнуть. Поднял голову – и тут Богдан врезал ему носком сапога по лицу. Он мог бы этого уже не делать, но почему‑то сделал. Может, получал удовольствие от подобного? Не знаю, но этим ударом он сломал бродяге нос. Пьяница вскрикнул, упал на спину, лицо залила кровь. Вышибалы подскочили к Богдану, он повернул голову и вперил в них холодный взгляд. Они посмотрели на Богдана, на пьяницу, корчившегося у перевернутого стула, на меня.
– В чем Дело, Музыкант? – спросил один.
– Мы с приятелем разговаривали, – я кивнул на Богдана, – а этот к нам полез. «Розочкой» махал… за то и получил, сам виноват.
Я здесь завсегдатай, меня знают. Не говоря больше ни слова, доблестные работники кулака и дубинки подхватили стонущего бродягу под руки и поволоки к выходу.
Богдан сел, достал из кармана платок и вытер руку. Ту, которой ударил пьяницу в брюхо. Кстати, когда он это проделал, пола плаща откинулась, и я заметил оружие на боку. Очень, очень редкое в этих местах оружие.
Ситуация становилась все более и более любопытной.
– Все приходит, все уходит, – философски заметил я, поглядев на осколки и лужу настойки, растекшуюся по полу. – Мы закончили разговор на хороших словах.
Он молча глядел на меня.
– Ты сказал: «Я плачу…» – напомнил я, сделав ударение на последнем слоге.
И вот тогда человек, назвавшийся Богданом, на ремне которого висело очень дорогое и редкое оружие, произнес роковые слова:
– За эту доставку я плачу семь золотых. Пять дам вперед, чтобы ты починил свою машину.

* * *

Бочонки мне сразу не понравились. Железные, приземистые и какие‑то зловещие. Закрыты тяжелыми крышками на винтах, с клапанами, над ними торчат изогнутые трубки, вентили и манометры.
Рядом стояли два длинных ящика – тоже железные и тоже крепко закрыты. Еще и сургучные печати на засовах с большими замками.
Все это находилось посреди небольшого гаража, расположенного неподалеку от мастерской, где я оставил «Зеба».
– А где твой сендер? – спросил я, оглядывая пустой гараж. – Ты ж не местный.
– Меня подбросили сюда на автотрейлере, – пояснил бывший монах.
– Что, и груз в нем привезли? – я пнул бочонок сапогом. – Тяжелое же…
– Груз доставляли сюда в два захода. И это не твое дело, Музыкант. Я плачу семь золотых, пять – вперед, чтобы ты починил сендер. Ты доставляешь груз в Арзамас. Мои доставки происходят в секрете, я не подряжаю крупных перевозчиков вроде «Бегунов Пустоши» или «Курьеров Дядюшки Стерха». Мне нужен одиночка, на которого можно положиться.
– А что там?
– Это тоже не твое дело. За три дня…
– Ну, пока, приятель. – Хлопнув его по плечу, я развернулся и шагнул к воротам.
– Стой! – окликнул расстрига со злостью.
Понимая, что он вполне мог достать свое оружие и прицелиться мне в спину, я шел дальше.
– Доставщик, стой!
Я оглянулся. Богдан не целился в меня, но кисть правой руки была под плащом.
– Слушай, у меня дела. Что тебе еще надо?
– Почему ты уходишь?
Я удивленно ответил:
– А зачем мне еще в этом гараже торчать? Песни с тобой распевать?
– Почему ты прервал разговор?
– Э, приятель, да ты не понимаешь, похоже… Ты всерьез решил, что я возьмусь за доставку сам не зная чего? Будь здоров, ищи себе другого доставщика.
Я шагнул в ворота, и тогда он сказал:
– Там оборудование для опытов. Альбинос – назад!
Вот это уже было совсем интересно. Альбинос, значит? Откуда он…
– Откуда ты знаешь это прозвище? – спросил я, возвращаясь в гараж. – Никто в центральной Пустоши не…
– Никто, кроме меня, – перебил расстрига. – Когда‑то я был на Крыме и видел тебя там. Ты бывший управитель Херсон‑Града. И ты – мутант.
Я достал пистолет и выстрелил в него.

Глава 3
В ДОРОГУ

«Шершни» стреляют негромко, а во дворе было шумно: крики, звон и музыка «Банды четырех» лились из окон кнайпы, из мастерских доносился лязг, кое‑где гудели моторы… В общем, моего выстрела не услышали.
Когда я послал горячий привет из ствола Богдану в левую половину груди, он упал навзничь, я же отскочил назад и быстро выглянул в приоткрытые ворота гаража.
Опустив пистолет, повернулся – и, будем говорить честно, малость охренел, увидев вставшего на ноги Богдана. А ведь под его одеждой не было пластин панцирных волков или какого‑то еще доспеха, я бы заметил! Броня, способная на таком расстоянии задержать пулю, пусть даже она выпущена из маломощного «шершня» – это как минимум железная пластина толщиной с мизинец. Но на расстриге был только плащ и легкая рубаха, под которой, клянусь всеми мутантами Пустоши, не было никакого железа! Во всяком случае, я его не видел – и вот же, этот мужик стоит передо мной живой и даже, кажется, невредимый, рубаха слева порвана, но крови нет…
И он не просто стоял передо мной – он целился в меня.
– Знаешь, что это? – спросил Богдан, громко втянув воздух раздувшимися ноздрями.
– Разрывник, – кивнул я. – Редкая штуковина.
– Правильно, Альбинос. Их так называют, потому что они стреляют разрывными пулями крупного калибра. У пуль мягкая головка, от удара раскрывается зазубренными лепестками, которые рвут мясо и дробят кости. Такая пуля пробьет тебя насквозь, в отверстие я смогу просунуть кулак.
Я вежливо улыбался, слушая эту тираду. Если Богдан думал потрясти меня своей крутизной, то не очень‑то преуспел. Но как он выжил – вот это вопрос! Пока расстрига живописал разрывник, в дырке на рубахе что‑то вроде как блеснуло, но разглядеть толком я не успел – он повел плечами, и это место оказалось закрыто плащом. Что за невидимая, – ну, почти невидимая – штука надета у него под рубахой, что за чудеса такие? Чудеса всегда настораживали меня…
Главным образом потому, что меня самого защищало нечто подобное.
Я подавил желание ощупать свою грудь. Там, почти неотличимое от кожи, глубоко в нее погрузившееся и принявшее такой же цвет, пряталось одно очень необычное устройство – генератор силовой брони. Я нашел его давно, еще на горе Крым, в брошенном грузовике, где лежал скелет одного отшельника. Тогда необычный кругляш попросту прилип к моей груди, а после выпустил из себя световой кокон, запеленавший верхнюю часть тела, не считая шеи, головы и рук. Свет погас, будто впитавшись в кожу, и стал незаметен… до тех пор, пока в меня не выстрелили. Тогда оказалось, что это броня – световая или силовая, как хотите, так и называйте – главное, что она перераспределяет удар пули по всей своей поверхности, то есть на мгновение сжимается на торсе, ну а пуля просто падает, расплющенная, на землю. Я так и не выяснил, откуда взялась эта штука, кто, где и когда ее сделал, на каких принципах она работает (но однажды я услышал от одного очень, очень плохого человека, что это технология каких‑то доминантов ). С тех пор кругляш, незаметный ни для кого, всегда был на мне, днем и ночью. Я ждал, что когда‑нибудь у него закончится энергия, но прошло уже несколько сезонов, а этого не происходило. Световая броня несколько раз спасала меня если не от смерти, то от тяжелых ран – уж точно.
Что если такая же на Богдане?
Но моя броня слабо вспыхивает зеленоватым светом, если что‑то с приличной силой ударяется о торс. А в оставленном пулей «шершня» дырке в рубахе зеленого света я не углядел – то, что блеснуло там, скорее напоминало металл.
– Откуда ты знаешь меня? – спросил я, приглаживая свои черные как смоль волосы. Красить их приходилось довольно часто, чтобы не были видны белые «корни». – Я ведь…
– …Хорошо замаскировался, – кивнул Богдан, медленно опуская разрывник. – Ствол в кобуру, доставщик. Ну! Потом продолжим разговор.
Я сделал, как он хотел. Расстрига тоже убрал оружие, небрежно провел ладонью по груди, запахнул плащ и произнес:
– Алви Сид, управитель Херсон‑Града… бывший управитель. Далеко ты забрался от горы Крым.
– Далеко, – кивнул я. – Главное – давно. Не думал, что кто‑то…
– Кто‑то в этих местах узнает тебя, да еще с перекрашенными волосами? Никто и не узнает. Даже красить их нет теперь особого смысла.
– Ты‑то узнал.
– Я долго жил в Херсон‑Граде и несколько раз видел тебя там. Тебя или твоего брата, мутант.
Пальцы сами собой сжались на рукояти «шершня». Два моих сердца часто и зло колотились в груди. Мои сердца… из‑за них я когда‑то бежал, оставив город на своего брата‑близнеца, не мутанта , из‑за них я познакомился с карликом‑доставщиком Чаком, летающем на самодельном дирижабле с корпусом автобуса вместо гондолы, из‑за них в конце концов покинул гору Крым и стал обычным доставщиком в центральной Пустоши.
Богдан уже открыл рот, чтобы продолжать, но я поднял руку.
– Как у мутанта, у меня иногда включается нечеловеческая интуиция.
Он вопросительно смотрел на меня.
– Ин‑ту‑и‑ци‑я, – по слогам повторил я. – Это такое древнее слово, которое я узнал от моего покойного учителя. Означает… ну, способность к предвидению.
– И что предвидишь сейчас, Альбинос?
– Твои следующие слова. Ты скажешь: вези мой груз, иначе все узнают, что ты мутант. Тебе перестанут заказывать доставки, а скоро новость дойдет и до монахов, и на тебя начнется охота.
– Я хотел сказать это немного иначе, – кивнул он, – но смысл был бы именно такой.
– Что за груз, Богдан?
– Оборудование. Всякое оборудование для лабораторий Меха‑Корпа. У них контракт с харьковскими оружейниками. Бартер. Я занимаюсь поставками в обе стороны.
– А бочки? – хмыкнул я. – В бочках тоже оборудование?
– Химические вещества для их лабораторий. Образец нового топлива. Возможно, Меха‑Корп сможет наладить его производство в большом количестве и поставлять небоходам для их авиеток.
– Но если ты и раньше занимался этими доставками, у тебя должны были быть постоянные перевозчики.
– Да, но теперь у Меха‑Корпа какие‑то неприятности с Замком Омега, и мне нужно сменить перевозчика. Опасаюсь предательства.
– «Неприятности»! – фыркнул я. – Да они всегда на ножах были!
– Сейчас – обострение конфликта, – отрезал он. – Теперь ты все знаешь, Альбинос. Решай.
– Не называй меня так. Никогда больше, понял? Перед тобой стоит доставщик по прозвищу Музыкант, запомни. – Я достал трубку и полез в карман за кисетом. – И еще: в одиночку по Пустоши не ездят. Я вон попробовал, и что получилось?
– Попробуешь еще раз. Я очень хорошо плачу, сделаешь все тайно.
– Но почему именно я?
Он пожал плечами.
– Мне рекомендовали тебя. Не кури здесь. И в трюме самохода, когда там поставят груз, не кури.
– Ты так уверен, что его там поставят… – я сунул трубку обратно. – А мне сдается, что семь золотых – мало за такую доставку. Слишком опасно все это.
Богдан скупо улыбнулся.
– Когда искал доставщика, меня предупреждали, что ты постараешься выжать из этого максимум. Хорошо, плачу шесть золотых вперед и восемь за всё. Восемь, Альб… музыкант. Не больше. Если откажешься – к завтрашнему утру все в городе узнают, кто ты такой.
Я неторопливо раскурил трубку.
– Восемь золотых монет московской чеканки – большая сумма, – напирал он. – Некоторые могут прожить на нее много‑много сезонов…
– …И все это время за ними не будут охотиться омеговские наемники. – Сунув трубку в зубы, я вышел из гаража.
Из‑за ограды доносились голоса и смех, в мастерской Захария гудел трансформатор. Я огляделся, посмотрел на звезды, и тогда в голову пришла мелодия. Вернее – обрывок, несколько нот, короткий мотив… Даже не выбив погасшую трубку, я сунул ее в карман и достал гармошку. Сыграл… Вот оно!
Свет, льющийся из ворот гаража, пересекла тень – Богдан вышел следом.
– Что ты реши… – начал он, но я поднял руку, чтоб он помолчал, и выдул из гармошки еще несколько нот. Да, вот теперь я ее запомнил, теперь не ускользнет…
Я повернулся к нему и сказал:
– Гони деньги, чтоб можно было начать ремонт.

* * *

Отдав долг Михе и поговорив с Захарием, я закупился провизией, топливом, взял пару упаковок пива, а на остаток денег приобрел три больших бидона с водой, патроны к «шершням» и новую гитару.
Комнату в гостинице снимать не стал – забрал из рубки «Зеба» спальник и устроился на лавке под оградой. Ночные сторожа гоняют со двора бродяг, но меня здесь знали и не трогали.
На рассвете меня потрясли за плечо. Кое‑как разлепил веки – рядом стоял Захарий.
– Пошли.
Я сел и зевнул. Под глазами механика залегли круги, лицо осунулось. Сколько прошло с того момента, как я сказал им, что тачка должна быть на ходу рано утром… Несколько часов – и все это время они не смыкали глаз.
Что могут за такой срок сделать четверо опытных механиков, имеющих все инструменты и запчасти?
– Ну, молодцы, парни! – сказал я, обходя «Зеба». Из‑под днища выбрался Леш, вытер тряпкой руки и убрел к столу, где стояла бутылка с остатками настойки да сиротливо лежал последний надкусанный початок кукурузы. Карлов и незнакомый механик на корточках сидели на краю палубы и смолили самокрутки. Вид у них тоже был не бодрый.
– Молодцы, – повторил я, проводя ладонью по борту. Каждая дырка от крупнокалиберной пулеметной пули была аккуратно закрыта серебристой пайкой. – Лучше вас никто бы во всей Пустоши не справился.
Я поднялся на палубу, похлопал по плечу Карлова и через люк залез в машинный отсек, чтоб проверить движки.
Когда выбрался обратно, старший механик вместе с Лешем стоял возле стола и мелкими глотками цедил настойку из стакана. Перегнувшись через ограждение, я спросил:
– Захарий, сколько я вам еще должен?
– Две монеты, – откликнулся он. – Аккумулятор заменили, но бензонасос старый, только клапаны поменяли.
– Видел. А когда и бензонасос новый поставите – сколько буду должен?
Он посмотрел на Карлова, хорошо секущего в денежных вопросах, тот пошевелил губами и сказал:
– Как для тебя… всего три золотых.
– Понял. Как насчет, чтоб к концу сухого сезона?
Захарий с Карловым переглянулись, и последний покачал головой.
– Это ж сколько декад ждать, Музыкант…
– Мы станок один собрались вскладчину купить, – добавил Леш. – Дорогой. Деньги нужны.
Я развел руками.
– Раньше у меня может не получиться. Я постараюсь, вы знаете, но…
– Станок‑то мы и так купим… – задумчиво протянул Карлов.
Захарий поманил к себе механиков. Ожидая, пока они переговорят, я еще раз прошелся по палубе, заглянул в рубку, потом спустился.
– Вот что, Музыкант, – сказал Захарий. – Можем так сговориться – отдаешь долг в сухом сезоне, но за то доставишь один груз.
– Три «К», – сказал я.
Все посмотрели на меня.
– Главная формула всех доставщиков: три «К». Когда? Куда? Какой?
– Сейчас. В Кривую балку. Вот этот. – Захарий сдвинул вбок стенку стоящего под столом железного ящика и выкатил оттуда приземистую трехколесную тележку. На ней были ремни, небольшой движок, бак для солярки – бидон с утопленным в днище ребристым шлангом – маленький руль и выхлопная труба сзади.
– Для Пол‑Солдата, – пояснил Карлов. Я кивнул. Пол‑Солдата – так называли родного брата Захария, бригадира большой артели ломщиков.
– Они, значит, в Кривой балке? – уточнил я. – Взялись‑таки за нее, не побоялись ползунов…
– Ползуны передрались, – пояснил Захарий. – А победивший холмовейник наемники, которых ломщики для охраны наняли, сожгли, теперь в балке безопасно. Скажешь Пол‑Солдата, что движок сильный, так чтоб осторожно поначалу, пока не привыкнет…
– До балки недалеко, но она не по пути. А я ж уже заказ до Арзамаса взял, понимаете? Сейчас грузиться буду. Чтоб в балку попасть, крюк придется делать…
Карлов присел и стал заворачивать тележку в мешковину.
– Небольшой крюк, Музыкант, – сказал Захарий. – На полдня всего. А брат эту тележку давно ждет. Мы ее почти сезон мастерили. Отвезешь, Пол‑Солдата тебе благодарен будет, а его благодарность всякому пригодится. И мы с твоим долгом подождем.
– Ладно, договорились, – сказал я. – Только у меня радо‑порошок старый уже, новую колбу насыплете?
– Насыплем, давай колбу.
На том и порешили.
Запакованную тележку поставили в трюме, я вывел «Зеба» из мастерской и задом подрулил к гаражу, арендованному Богданом. Тот спал внутри, а может, и не спал – когда самоход, порыкивая двигателем, остановился перед воротами, створка сразу распахнулась, и расстрига шагнул наружу.
Разместив груз в трюме, я обмотал его тросами, которые пропустил в металлические уши, приваренные к бочонкам, закрепил, проверил… нормально. Ящики поставил под стеной, мы с Богданом осмотрели печати на засовах: целые. В сургуче был выдавлен знакомый знак одного из Цехов оружейников: две скрещенные винтовки.
– Не пытайся вскрыть, – напутствовал Богдан. – Ничего интересного для себя внутри не найдешь, а проблемы на месте доставки будут большие. Тебе все ясно, Музыкант?
Я ответил, что мне все ясно, Богдан кивнул и ушел, а я повел «Зеба» к заправочной тумбе, стоящей в глубине двора. Два сторожа, постоянно охраняющие ее, наполнили баки самохода, я расплатился и подъехал к мастерской Захария.
Старший механик дрых в гамаке, подвешенном между столбами на том месте, где вчера висел сендер, а остальные трое вывалили поглядеть, как чувствует себя самоход. Он чувствовал себя хорошо, слушался руля, мотор не глох… На всякий случай я включил и второй, который врубаю обычно только если надо поднажать, прокрутил на холостых – и с ним порядок.
Солнце еще не поднялось, но было светло. Богдан, сообщив мне напоследок, что в бочонках большое давление и открывать их без специальной приспособы нельзя, отошел к задним дверям гостиницы. Дверь балкона на втором этаже приоткрылась, и наружу осторожно выглянул Миха. А этому что надо, я ж с братьями Ротниками расплатился сполна? Поняв, что его заметили, Миха отодвинулся в глубь комнаты, но продолжал наблюдать за мной.
Мутант его знает, что все это значит. Пожав плечами, я развернул «Зеба», отсалютовал механикам, которые помахали мне в ответ и отправились дрыхнуть. Один из сторожей отпер ворота, я выкатил наружу и утопил газ.
«Зеб» плюнул дымом, закачался на ухабах, разбрызгивая грязь тремя парами колес. В этот миг край солнца показался над горизонтом, и первый теплый луч его отразился от выпуклого стекла в передней стене рубки. Мир вокруг заиграл красками. Вытащив гармошку, я издал длинную переливчатую трель, приветствуя новый день – и повел «Зеба» вперед.

* * *

Присев, я осмотрел нижнюю часть бочонка. Трубки с манометрами на крепко пригнанных крышках не внушали доверия. Да и вообще бочонки эти мне совершенно не нравились. Я постучал кулаком по одному, пнул сапогом другой, и внутри гулко плеснулось. Вскрыть бы его по‑тихому, чтоб точно узнать, что за груз везу… но если там и правда давление большое, то просто так скручивать винты на крышках нельзя, надо подключать к вентилю шланг с особой манжетой и только потом осторожно открывать клапан, а у меня нет такого шланга. Я подошел к ящикам и подергал замки. Дужки толстые, крепкие. И печать не сорвана. Присев, взялся за край одного, попробовал приподнять – и едва‑едва оторвал от пола. Пять бочонков и два ящика… Нет, что ни говори, подозрительный груз, что это еще за давление, откуда там давление?
Я прошел в носовую часть трюма, опустился на корточки и похлопал по принайтованным к борту баллонам со сжатым воздухом. Патрубки от них тянулись в корму и были подключены к обоим двигателям. Достаточно повернуть красный вентиль, утопить педаль газа в пол и… А ведь этой штукой можно будет воспользоваться как раз в районе Арзамаса, там есть длинный прямой участок дороги.
Ладно, это потом. Я уже собрался подняться на палубу, но взгляд случайно упал на нижнюю часть стоящего с краю бочонка. Что это там за выступ?
Ножом я отогнул край жестяной полоски, охватывающей бочонок в нижней части. Ухватил ее, потянул, ломая пайку, нагнулся… Ах ты ж! Выругавшись, сунул пальцы в углубление, подергал – и рванул.
Когда я выпрямился, на ладони лежала плоская железная коробочка со свисающим проводом без изоляции.
То есть передатчик с антенной.
Поднес его к уху – внутри тихо гудело.
Тридцать три мутафага вам в глотку! Зачем такую штуку поставили на груз? Чтобы следить за моим перемещением, чтобы не заехал куда не надо? Но она не очень‑то мощная, хорошего сигнала не даст… Так что тогда?
А вдруг этот Богдан скрытно за мной едет?
Снова выругавшись, я поднялся на палубу и встал позади рубки, глядя назад. Никого. По крайней мере, никого не видно.
Тогда зачем этот передатчик нужен?
И как теперь поступить? Можно оставить все как есть… ну нет, чтоб какая‑то штука передавала сигналы с борта «Зеба» – этого я точно не допущу! Остается либо выбросить ее в песок, либо сломать.
Что для меня выгоднее – чтобы передатчик вообще заткнулся или чтобы продолжал работать, но перестал показывать место нахождения «Зеба»?
Если те, кто ловит его сигналы, увидят, что самоход больше не двигается, что они сделают? Приедут проверить, что случилось? И я, спрятавшись неподалеку, смогу понять, кто это, Богдан или кто‑то другой.
Только времени на это нет. Да и слишком мало я знаю, чтобы решить что‑то толком. А потому… Я швырнул передатчик на палубу и несколько раз ударил по нему каблуком. Поднял – крышка треснула, сбоку отлетел винт – потряс слегка. Внутри задребезжали отвалившиеся детальки. И гудение смолкло.
Вот так вот. Пусть они теперь гадают, что случилось.
Самоход качнулся, и я поспешил в рубку. Преодолев обширную низину, протянувшуюся к юго‑востоку от Рязани, «Зеб» ехал по склону невысокого холма. Я отжал фиксатор и взялся за штурвал, усевшись на высоком вращающемся стуле с удобной спинкой. Через пески предстоит ехать не очень долго, затем пересечь русло высохшей реки, все больше забирая на север, чтобы миновать опасный зыбучий район, после сворачивать к востоку, миновать Муром, ну а дальше уже и Арзамас будет. Жаль, что из‑за зыбучих песков напрямую от Рязани к Арзамасу не проехать, это сэкономило бы много времени. Зато возле Мурома пустыня с барханами кончается, начинается степь.
Я потянулся к громоздкому ящику радиостанции возле рулевого колеса. Врубил его и покрутил настройку, но не нашел ничего интересного. В этом районе не ловилось ни «Радио‑Пустошь» Шаара Скитальца, ни «Голос Московии», ни киевский «Свет Храма».
Снова зафиксировав штурвал, взял бинокль, залез на крышу и осмотрелся. Вроде, никакой опасности вокруг. Даже если кто‑то целенаправленно ловил сигнал передатчика, никто меня не преследует. Пока что. Но, возможно, они всполошатся, когда перестанут принимать сигнал?
«Зеб» катил ровно и быстро, мерно гудел двигатель, шелестел песок под колесами. Солнце подбиралось к зениту, жара крепчала. Опустив бинокль, я посмотрел вверх, вдохнул полной грудью теплый воздух. Небо сияло горячей синевой, облака ползли по нему, как островки белой пены. Сощурившись, я медленно повернулся.
Пустошь опасна, наполнена смертью, в ней процветает работорговля и нищета, здесь каждый сам за себя и готов убить соседа за початок кукурузы, кусок хлеба, медяк. Но я люблю ее. Не населяющих эти земли людей – сами земли. Желтый песок под синим небом. Каменистые равнины, по которым ездят одинокие сендеры. Развалины, брошенные поселки, зараженные пустыри, радиоактивный ветер и далекий горизонт в жаркой дымке… Люблю этот смертельный жестокий мир.
С такими возвышенными мыслями я спустился в рубку, под полом которой спрятан небольшой отсек с сухим льдом, достал бутылку пива, перетащил кресло в тень, сел и раскурил трубку. Сделал первый, самый приятный глоток, выпустил в небо струю дыма.
Ветер шевелил поля шляпы, срывал с вершин барханов желтые ленты песка. В этом районе сильный ровный ветер дует почти всегда, что позволяет ездить на парусных сендерах. Надо бы заняться наконец той мелодией, что пришла на ум прошлой ночью. Этот блюз… было в нем нечто, заставляющее сердце сладко сжиматься.
Гитара лежала в рубке, пришлось вставать. Когда я шагнул к двери, далеко за кормой «Зеба» что‑то мелькнуло, и я бросился к ограждению, сдернув по дороге ремень трехлинейки со спинки кресла.
Позади были только барханы с низинами, через все это тянулись оставленные машиной широкие колеи, которые ветер уже начал засыпать песком. Я прищурился. Нет, ничего… но ведь там точно что‑то было, и возникло оно над вершинами бархана, через который мы недавно перевалили. Или все же показалось?
Больше сзади ничего не возникало, и я наконец расслабился. Самоход миновал еще несколько барханов. Вернувшись в рубку, я увидел, что пыль в подвешенной к потолку большой толстой колбе стала бледно‑розовой. Пыль эту называют радо‑порошком и добывают в шахтах возле восточного фронтира, где стоит Замок Омега. Порошок как‑то чувствует радиацию, понятия не имею, что там с ним происходит, но он краснеет по мере ее увеличения.
Впереди как раз вырос очередной бархан, я не стал огибать его, повел «Зеба» прямо и на вершине остановил, не глуша двигатель. Захватив бинокль, прошел в носовую часть.
Впереди лежала обширная темная область, над которой курились испарения. Раньше в этом районе ничего такого не было, а теперь вот какая‑то зараза поднялась из‑под песка.
В центре темного пятна земля вспухла, словно там прорвало нарыв, вверх ударил гейзер пара и кипящей грязи. Поток взметнулся высоко в небо, распался зонтиком, грязь дождем посыпалась вокруг, клокоча, взбивая коричневую пену, растеклась во все стороны. А гейзер не утихал, и теперь вместе с кипятком из него вылетали какие‑то обломки, куски кладки, шифера и падали вокруг. На мгновение струя опала, будто что‑то закупорило отверстие, потом с глухим хлопком гейзер выплюнул сдавленный железный остов древней машины.
Он взлетел высоко, окруженный темным ореолом жидкой грязи, пронесся по крутой дуге и врезался в песок у подножия холма.
Вернувшись в рубку, я кинул взгляд на колбу – радо‑порошок стал бледно‑красным. Пришлось спешно поворачивать, отъезжать от радиоактивного пятна подальше и двигаться в обход.
Гейзер клокотал за барханами. Пыль в колбе посерела, мы удалялись от эпицентра. Радиоактивные пятна и гейзеры – следствия каких‑то непонятных людям процессов, которые происходят в глубине. Они могут быстро исчезнуть или надолго сделать какую‑то часть Пустоши непроходимой. Главное, что гейзер не отрезал от меня Кривую балку.
Вскоре я увидел ее впереди.

* * *

Стук кирок и скрежет ручных дрелей наполняли низину. Когда‑то здесь стоял поселок из кирпичных и каменных домов, причем вторых было куда больше. Древний кирпич мало на что годен, от времени он становится ломким, но камень всегда в цене. Артели ломщиков занимаются его добычей.
Я осторожно подвел самоход к расчищенной от песка улице посреди руин. Из пролома в крыше высунулся ствол, потом человек с оружием выпрямился во весь рост – молодой наемник в шортах и зеленой бандане, с татуировками на груди. Обрез в его руках повернулся к рубке. Если пальнет из такого, снесет половину надстройки… Придерживая штурвал одной рукой, я выглянул в дверь.
– Э! – хрипло крикнул наемник. – Че надо?
– Я доставщик!
– А мне‑то че? – спросил он.
– К Пол‑Солдата еду!
– Зачем это? Ему щас не до тебя, вали!
– Слушай, ты… – начал я, и тут на балкончике без перил, прилепившемся к стене соседней развалюхи, появился второй наемник, обладатель круглого пуза и покатых мощных плеч, с револьвером, который казался игрушечным в жирных лапищах. Круглая рожа его лоснилась от пота.
– Кто приперся? – сипло спросил он, увидел меня и добавил: – А, ты…
– Тимиряз, вели своему парню, чтоб пустил меня, – сказал я.
– А чего ты прикатил, Музыкант? К Пол‑Солдата?
– Да. Захарий просил ему одну вещь…
– Уж не тележку ли? – заинтересовался главарь бригады наемников, которую артель наняла для охраны.
– Тележку. Я спешу, Тимиряз.
Он махнул рукой.
– Ладно, едь… Стой, так ты из Рязани, выходит? В дороге чего видел?
– В пяти верстах отсюда гейзер начал бить, – я тронул самоход с места. – Вокруг пятно радиоактивное. А больше ничего интересного.
«Зеб» катил по залитой солнцем пыльной улице, полной стука кирок, грохота камней и грубых голосов. Ломщики откалывали булыги и катили на тележках в сторону колесной баржи, стоявшей на другом конце улицы рядом с тягачом. На барже высилась гора каменюк. Некоторые рабочие орудовали ручными сверлами с ременной передачей, у других к сверлам были приспособлены небольшие моторы, а на спинах висели бачки с соляркой.
Я чуть не подскочил, когда впереди поперек улицы обрушилась каменная стена. Пыль встала, будто желто‑серый туман. Сквозь раскрытую дверь она попала в рубку, я закашлялся, сплюнул рыжей слюной. Со всех сторон к упавшей стене заспешили люди, кто‑то выругался, кто‑то засмеялся. На крыше дома вверху показались два наемника с обрезами, оглядели улицу и ушли.
Проехав еще немного, я встал. Пыль оседала быстро, с горы обломков донеслись крики, стук кирок, удары кувалды и треск расколовшейся глыбы. Вытащив из‑за штурвала завернутую в мешковину тележку, я слез на землю и пошел вперед.
Пол‑Солдата – ветеран Второй городской войны, когда небоходы сцепились с Цехами харьковских оружейников – блистал загорелой лысиной, окруженной венчиком седых всклокоченных волос. Ног нeт, торс в полосатом пиджаке на голое тело пристегнут к тележке с резиновыми колесами. Бригадир вынырнул из тени развалин, взлетел по склону горы и осыпал ломщиков потоком брани. Из его слов я понял, что стену обрушили рано, потому что баржа еще не проехала, и теперь уже до вечера не проедет, ведь завал расчищать долго, а значит, работы на той стороне улицы, которую я миновал, прекратились, хотя там накопились камни, которые надо грузить… Ломщики, свалившие стену, вяло и неубедительно отругивались. Лица большинства скрывали повязки от пыли. Пол‑Солдата, снующий между их ног, орал и брызгал слюной. В руках у него были деревянные колодки, чтоб толкать тележку, и этими колодками бригадир колотил подчиненных по лодыжкам.
Я снял мешковину с подарка механиков, поставил его перед собой и крикнул:
– Эй!
Бригадир осекся, свирепо развернулся на своей тележке и увидел меня. – А‑а‑а, Музыкант! – Он рванулся вниз, щеря кривые щербатые зубы. – Привез, а?!
Слетев с горы, Пол‑Солдата бросил колодки, дружески пихнул меня кулаком в колено и принялся отстегиваться от старой тележки. Ломщики с гомоном полезли следом, обступили нас. Пол‑Солдата расстегнул ремни и рявкнул:
– Че пялитесь? Марч, Цапля, помогите!
Низкорослый Марч и тощий длинношеий Цапля взяли бригадира под мышки и почтительно пе‑реставили с одной тележки на другую. Пол‑Солдата оттолкнул руки Цапли, который хотел помочь ему с ремнями, сам затянул их и оглянулся на движок. Все это время он непрерывно говорил:
– Ну, Музыкант, удружил… И Захарий – молоток братан, не забыл! Долго они с ней морочились, но теперь уж я поезжу! Слышали, а? – Он оглядел столпившихся вокруг людей и погрозил им мозолистым кулаком. – Теперь за всем услежу!
– Уследишь, Солдатыч, – откликнулся Цапля.
– Теперь‑то спуску вам не дам… теперь… Вот, Музыкант, порадовал старика… – Пол‑Солдата наконец покончил с осмотром и врубил движок. Тот чихнул, запыхтел и включился. Тележка мелко затряслась, плюнула вонючим дымом из трубы. Кто‑то закашлялся, Цапля замахал руками перед лицом. Тележка затряслась сильнее. Бригадир покрутил небольшой руль, переднее колесо повернулось из стороны в сторону.
– Захарий просил передать, чтоб ты… – начал я.
– Солдатыч, ты б осторожненько, – перебил Цапля.
– Не учи бригадира, салага, я скока уже за баранкой! – Пол‑Солдата дернул рычаг и сорвался с места. Оставляя за собой шлейф дыма, он пролетел между рабочими, с хриплым воплем пересек улицу, проломил обветшалую стену и пропал из виду.
Схватившийся за голову Цапля бросился следом. Я наклонил голову, пряча улыбку в тени шляпы. Ломщики реготали так, что с развалин на другом конце улицы взлетали вороны‑падалыцики. Артельцы хватались за бока и пихали друг друга кулаками. Из пролома выскочил Цапля, крича на ходу:
– Солдатыч, я в чем виноват?!
Выкидывая далеко вперед голенастые ноги, он взбежал на вершину каменной горы. На улице показался бригадир, который выключил движок и ехал старым способом, отталкиваясь от земли руками. Он был припорошен кирпичной пылью, лысина исцарапана, на ухе висел кусок ржавой проволоки. От Пол‑Солдата разило соляркой и гневом.
– Че встали?! – вызверился он, подкатив к ломщикам. – Ржете, кони?!! Работать всем! Не засчитаю день! Работать! Марч, бери своих, завал расчищайте! Норис, Петр – носилки в лапы, будете камни к барже отсюда носить!
Все еще похохатывая, ломщики стали расходиться. Пол‑Солдата ругнулся им вслед, стряхнул проволоку с уха и повернулся ко мне.
– Захарий просил передать, чтоб ты поосторожней сначала, пока не привыкнешь, – сказал я.
– Да уже я это понял, – ответил калека и достал из кармана большую табакерку. – Слышь, Музыкант, мне сеструха из Харькова вот прислала… Ты ж знаешь, она у меня за плантатором замужем… Подставляй ладонь.
Я присел на корточки и вытянул руку. Бригадир щедро сыпанул первосортного харьковского табака, который в этом районе Пустоши не достать.
– Благодарю, – сказал я.
– Кури на здоровье.
На развалинах вновь кипела работа, стучали кирки, летела пыль от сверл.
– Ну, бывай, Пол‑Солдата, – я пожал ему руку и пошел к «Зебу».

* * *

Балка осталась позади. Свернув к северо‑востоку, я передвинул кресло в тень рубки. Перекусил, сварил кофе на примусе и выкурил трубку, набитую харьковским табаком.
Когда «Зеб» достиг большого и очень длинного, полузасыпанного песком дома с плоской крышей, на которой проросли кусты и кривые деревца, я уменьшил скорость, улегся на палубу, выставив голову над бортом, посмотрел вниз. Здание выступало из склона холма, ближнюю стену песок скрывал лишь на треть. Сквозь окна открывались глубокие залы, и пока самоход катил вдоль постройки, я разглядывал их сверху. Пыльный сумрак рассекали столбы солнечного света. Плитка на стенах, какие‑то кабинки, прячущиеся в полутьме прилавки, блеклые тени, мусор, битое стекло и сухие листья… Что здесь было раньше? Огромный рынок? Или, может, вокзал вроде тех, которые предки, как я слышал, строили на железнодорожных путях?
«Зеб» ехал дальше, разделенные покосившимися перегородками залы тянулись внизу, и вдруг на одном прилавке в тусклом размытом столбе света я увидел фигуру. То ли человек, то ли мутафаг… Или человекообразный мутант, так называемый антроп?
Существо сидело на корточках, голова медленно поворачивалась из стороны в сторону. Под ней что‑то болталось… хобот? Я сощурился, вглядываясь в сумрак. Не разглядеть толком. Голова поднялась, существо поглядело на меня, проезжающего тремя этажами выше, и прыгнуло. Ноги – или задние лапы? – распрямились, будто у жабы, и оно исчезло под дальней стеной, где зияли темные дыры.
Покачав головой, я встал. Что это было? Что за племя обитает в заброшенной громаде? Внизу наверняка есть подвалы, древняя канализация, часть ее теперь непроходима, но по многим трубам еще можно передвигаться. Там целый мир – и мы, обитатели Пустоши, ничего не знаем о нем. Иногда в глухих дальних городках пропадают дети или подростки, и местные утверждают, что их утащили какие‑то твари, появившиеся из‑под земли. Говорят, кое‑кто видел даже целые поселки, из которых внезапно исчезли все обитатели. Вот только вчера там жили люди, а на следующий день вернувшийся из недолгой поездки человек находит лишь пустые дома. Одни рассказывали, что перед такими исчезновениями над этими поселками иногда повисает какое‑то странное облако или смерч, хотя другие говорили, что на самом деле виноваты платформы, парящие высоко в небе, таинственные хозяева которых зачем‑то похищают людей.
Древнее здание осталось позади. Спустившись в трюм, я проверил груз – бочонки надежно привязаны, ящики стоят на своем месте. Вид их мне в очередной раз не понравился. Да еще тот передатчик… Я едва подавил желание притащить из каморки, где лежали инструменты, фомку с молотком и попытаться вскрыть хотя бы один ящик.
Захватив из рубки шляпу, вернулся на палубу, сел в кресло и взялся было за гитару, но настроения играть не было. Тревога сидела где‑то в селезенке и не давала расслабиться.
Самоход достиг вершины очередного бархана, мягко перевалил через нее, спустился и поехал вдоль гряды холмов. Я встал, чтобы сходить за пивом – и краем глаза заметил движение позади.
Разъешь вас всех некроз – ведь что‑то там за мной все же едет! От самой Рязани едет!
Схватив ружье, я нырнул в рубку, вырубил движок и, когда «Зеб» остановился, соскочил с кормы в песок. Взбежал, увязая в нем, по склону бархана, не достигнув вершины, улегся, прополз немного вверх и осторожно выглянул.
Желтая шляпа сливалась с песком – будем надеяться, что меня не заметят. Выставив вперед ствол, я приподнял голову немного выше.
Позади не было ничего, кроме барханов до горизонта. Кривая балка давно пропала из виду; растительности, кроме редких кустов‑колючек, не видно. И никакой живности – то есть где‑то между дюнами наверняка были пылевые суслики, ну и какие‑то мутанты могли здесь обитать, но все они попрятались от дневной жары. Солнце горело в небе, казавшимся сухим и каким‑то выцветшим. Когда смолк двигатель «Зеба», наступила тишина, лишь иногда ветер шелестел песком.
Над барханом позади возникла серая полоска, расширилась, стала выпуклой, будто вершина купола… Я замер.
Это и был купол – тускло‑серый, гладкий, с синеватым отливом. Он вырастал из‑за бархана по мере того, как нечто вползало на его вершину по дальнему склону.
Оно было приземистым и размером примерно с половину моего «Зеба». И покрыто хитином – во всяком случае, чем‑то очень похожим. Платформы небесные: да там же что‑то живое ползет! Здоровенная тварь! Купол, на самом деле, его башка, а эти торчащие вверх длинные гибкие штыри – усики, и скоро появятся глаза… Но как, откуда это существо взялось?! Почему я ничего никогда не слышал про подобных гигантских монстров? И почему он преследует меня?
Пытаясь получше разглядеть его, я приподнялся выше, и тогда существо остановилось. Все застыло. Ветер подул сильнее, по склонам бархана заструились песчаные ручьи.
Существо попятилось, видимая мне часть купола стала уменьшаться. Оно меня заметило! Я выпрямился, подавшись вперед и не опуская ружья, но ничего толком разглядеть так и не смог – тварь исчезла.
Зажмурившись, я провел ладонью по лицу, присел и повернулся к «Зебу». Это  следует за мной – но не преследует. Скорее, наблюдает… зачем? И что оно вообще такое?
Донесся гул мотора, и я вскочил, крутя головой. Кажется, звук идет из‑за барханов слева, где виднеются ржавые останки ангаров. Но какой‑то он… многоголосый, что ли?
Из‑за вершин вынеслась красная авиетка.
Она двигалась совсем низко, виден был серый круг пропеллера и голова пилота в обтягивающем кожаном шлеме.
Что здесь делает машина Гильдии? И почему так невысоко летит?
Накренившись, авиетка стала поворачивать, едва не чиркая крылом по вершинам, в сторону «Зеба». Прошла над полукруглыми фермами одного из ангаров.
Сначала я увидел вспышку под каркасом из ферм, а спустя пару мгновений долетел грохот выстрела.
Сноп огня выплюнул длинный орудийный ствол, торчащий из угловатой башенки танкера, который прятался в полуразрушенном ангаре. Так называют машины, которые умеют делать только в Замке Омега. Этот танкер точно принадлежал омеговцам: на передке его была нарисована большая желтая подкова, знак солдат‑наемников.
Со скрежетом смяв вросшие в песок полукруглые фермы, танкер качнулся и с громким гудением начал сползать по склону.
Снаряд попал в хвост авиетки. Повалил дым, сквозь него пробились языки пламени. Машина плоским деревянным брюхом свалилась в песок, шасси взрыли его, погрузившись целиком.
На башенке танкера возник омеговец с автоматом. Авиетка упала недалеко от «Зеба». Хвост горел, низину окутывала черная завеса. Из кабины выбрался небоход, прыгнул на широкое крыло, побежал. Солдат‑наемник дал короткую очередь.
Летун спрыгнул с крыла, подскочил к «Зебу» и полез на палубу.
Увидев это, я бросился вниз по склону.

Глава 4
Я ДОСТАВЩИК, И У МЕНЯ ПИСТОЛЕТ

Мы столкнулись в дверях рубки. Худой невысокий парень в тупоносых ботинках, бриджах до колен, короткой куртке и шлеме – все это из грубой рыжей кожи – сунулся туда первым, но я схватил его за плечо и рванул назад. Он выхватил большой револьвер, попытался взвести курок. Я вмазал ему стволом трехлинейки по руке и выбил оружие. Пнув меня острым коленом в живот, летун нагнулся за револьвером и получил стволом по спине. Крутанув ружье, я обрушил приклад на его затылок. Парень выпрямился, пятясь, обратив ко мне смуглое лицо, закрытое большими круглыми очками с выпуклыми стеклами в резиновых ободках, и я еще добавил ему прикладом в живот.
Это решило дело: летун, мелко семеня, заваливаясь на спину, пересек треть палубы и свалился посреди нее.
Раскат грома прокатился по низине, и песок у борта «Зеба» взлетел клокочущим желтым фонтаном. Ударная волна больно хлопнула по ушам, самоход качнулся. Ногой зашвырнув револьвер летуна в рубку, я прыгнул следом, рванул рукоять и нажал на педаль.
Самоход покатил к холму. Гусеницы видневшегося в заднем окне танкера утюжили песок, омеговец на башенке стрелял по «Зебу» короткими очередями, а ствол пушки, медленно поднимаясь, глядел точно нам в корму.
Но ведь они только что стреляли, им надо время, чтобы перезарядиться, правильно? Я утопил газ и вывернул штурвал. Зеб, уже достигший склона, накренился на повороте. Вот так! Наемникам легче поднимать, а не поворачивать пушечный ствол – ведь тогда надо развернуть всю башню. Или нет? Я снова оглянулся, врубив второй движок.
Сквозь гул моторов донесся лязг, и башенка пошла вбок вместе со стволом, – но медленнее, чем до того менялся угол его наклона, теперь длинная железная труба не следовала за кормой «Зеба», как привязанная, отставала от нее… Вот так! Самоход, сильно накренившись, катил по нижней части склона, бархан уже почти скрыл танкер – еще немного, и мы очутимся вне досягаемости.
Летун лежал на палубе, омеговец на башне перезаряжал автомат. Из люка высунулся второй, с ружьем. Я отвернулся, крутя штурвал – слишком сильно накренившийся «Зеб» мог перевернуться, пришлось сворачивать.
Мы вползли в седловину между барханами. Сквозь рокот моторов долетел звук выстрела, позади звякнуло стекло, и меня будто молотком ударило в спину, бросив на рулевое колесо. Я распластался на нем, обхватив руками, хребет прошила боль, ноги сделались ватными. Ругаясь, повернул штурвал еще сильнее, потом выровнял машину и выпрямился. Поясница пульсировала болью, колени дрожали. Придерживаясь за колесо одной рукой, я отвел вторую назад, пощупал куртку – порвана, рубаху – порвана, – спину… Дырки нет, хотя, судя по ощущениям, синяк там теперь будь здоров. А ведь он мог мне хребет сломать! Хотя нет, не мог – световая броня переводит энергию выстрела на всю свою поверхность.
Под ногами раздалось негромкое «звяк!» – на пол упала сплющенная пуля. А в заднем окне появилась дыра с паутиной трещин вокруг.
Сквозь шум наших движков гул танкерского мотора был не слышен. В любом случае, догнать они меня не могли – машины у омеговцев тяжелые и с приличной огневой мощью, их трудно остановить и тем более уничтожить, но двигаются они не слишком быстро.
Я еще трижды поворачивал, зная, что особого смысла в этом нет – «Зеб» оставляет слишком заметный след, который ветер заметет песком не так быстро – и выкатил на каменистую равнину, дальней границей которой служил ряд уродливых низких деревьев. Судя по скорости танкера и расстоянию, которое нас теперь разделяло, он доберется сюда примерно, когда мы достигнем той рощи. До нее было далековато, с такого расстояния омеговцы не станут стрелять – не добьют. Теперь главное для меня, не снижать скорость.
Я зафиксировал штурвал, потер шею, достал «шершень» из кобуры и вышел наружу.
Небоход вяло шевелился, лежа на спине. На смуглом гладком лбу его была глубокая ссадина, куртка порвалась на плече, левое стекло очков треснуло.
Приставив «шершень» ему между бровями, я сказал:
– Ты следил за мной. Или следила? Сними очки, чтобы я понял, как правильно.
Летун замер. Ветер шевелил выбившуюся из‑под шлема черную прядь и поля моей шляпы. «Зеб» слегка покачивался, рокотал двигатель.
– Ты – доставщик, – объявил незваный гость тонким голосом с легкой хрипотцой.
– Я доставщик, и у меня пистолет, – уточнил я, сильнее вжимая стволы ему в лоб.
– Грешно тыкать пистолетом в живого человека.
– А мозги ему разнести?
Он поразмыслил.
– Это еще грешнее. Но из «шершня» вряд ли получится.
– В упор, да из двух стволов? Шутя!
Мы помолчали, разглядывая друг друга.
– Покажи личико, – велел я.
Он медленно поднял руки, взялся за очки и сдвинул их на лоб. Расстегнул ремешок и стащил с головы шлем.
Ветер зашевелил густые черные волосы. Большие, темные, немного раскосые глаза в упор смотрели на меня.
– Ну да, баба, – кивнул я. – Так и знал. Да еще и цыганка.
Она молчала, осторожно трогая плечо, где была порвана куртка.
– Зачем следила за мной? – повторил я.
– Следила? – Девушка пошевелил густыми бровями. – О чем ты? Как следила?
– Через передатчик у меня в трюме. А у тебя в авиетке был приемник.
– Не было там никакого приемника! То есть был, это для связи с Ульем…
– Ты помощница Богдана? Напарница? Что вы двое затеяли?
– Слушай, доставщик! Поцелуй меня симбиот, я вообще не понимаю, о чем ты толкуешь!
На лице цыганки было такое неподдельное удивление, что я нехотя убрал «шершень».
Ее зрачки вдруг закатились, почти исчезнув из виду, голова склонилась к плечу – девушка свалилась бы обратно на палубу, если бы я не поддержал ее за плечо. Она ухватилась за меня. Слегка привстав, я оглянулся – мы пересекли примерно треть равнины, танкер еще не показался.
– Слушай, а можно мне малеха подлечиться? – спросила цыганка. – А то я башкой сильно трахнулась об фонарь, когда машина упала, лобешник рассадила, да потом ты еще прикладом по затылку, вот спасибо… Есть у тебя, к примеру, змеиное масло? И воск из кактусовых деревьев? Недурно заживляет, если намазать побольше. Я из Гильдии, зовусь Эви. А ты кто такой?
Снова оглянувшись на равнину, я убедился, что погоню не видать, и зашагал в рубку.
Пришлось отдать ей почти весь запас купленных в Рязани бинтов. Разобравшись с ранами, цыганка‑пилот по имени Эви попросила воды и жадно вылакала целую кружку.
– Доставщик, ты меня не бойся, – сказала она, садясь под ограждением и устало прикрывая глаза. – Я тебе по гроб жизни благодарна, всякое такое… Но сейчас мне передохнуть чуток надо. Плохо мне, башку крутит. Я понимаю, для тебя это все неожиданно, как… как авиетка на голову, но я в себя приду, тогда уж поговорим, заметано? Только ты того… не сбрасывай меня в песок, пока я дрыхнуть буду. И стрелять в меня не надо, слышь? И вот еще что… Я из авиетки захватила – держи. Как знала, что пригодится.
И она снова закрыла глаза.

* * *

Шар из тусклого металла, который Эви достала из сумки на ремне и отдала мне, оказался бомбой, хотя чтобы понять это, пришлось повозиться. Внутри одной полусферы прятался искровой воспламенитель и трубка с гремучей ртутью, вокруг, словно лепестки, овальные стеклянные баллончики. Вторая половинка была заполнена спрессованным тротилом. Надо же, какие штуки в Гильдии делают. Я слышал, что небоходы их с дирижаблей швыряют, чтобы взрывать всякие цели внизу, но не знал, что бомбы еще и горючей смесью заряжают.
Эви пришла в себя, когда я притормозил среди деревьев. Хромая, подковыляла к рубке, увидела бомбу в моих руках и сказала:
– Это ты правильно. Умеешь пользоваться?
Я покачал головой:
– Ни разу не доводилось.
– Так дай я.
Скинув куртку, под которой оказалась короткая черная майка, цыганка потянулась к шару, но я отвел ее руку.
– Эй, да ладно, доставщик, – хмыкнула она. – Нам омеговцев остановить надо, они ж за нами прутся.
– За тобой, а не за нами, – поправил я.
– Ну, вообще‑то за мной, но сейчас по следам твоей машины едут. И если я в сторону по‑тихому отвалю, то они и не заметят, дальше будут тебя преледовать, пока не догонят. Мне только совесть не позволяет бросить слабого мужчину на произвол судьбы. Давай бомбу.
Отдав ей шар, я вспомнил огромное существо, появившееся как раз перед всей этой заварухой… нет, кажется, оно не связано с авиеткой и омеговцами. Хотя вообще‑то делать какие‑то выводы рано, надо сначала хорошенько потолковать с цыганкой.
Когда я остановил «Зеба», Эви спрыгнула с кормы, присела в колее и стала закапывать бомбу
Я задумчиво постучал костяшками пальцев по штурвалу. А не врубить ли оба движка, пока она там возится, и не стартануть отсюда на всех порах? Зачем мне сдалась эта цыганка?
Хотя нет, она права: омеговцы сейчас по моему следу идут, то есть по следу «Зеба». Ладно, надо‑таки для начала выяснить, что вообще происходит, а уж потом решать, как дальше поступить. Эви тем временем закончила с бомбой и полезла обратно. Я сразу поехал, то и дело выворачивая руль, чтоб не давить деревья. Те, впрочем, оказались необычно гибкие – они словно раздвигались перед острым носом машины, скрипя, елозили по бортам и резко выпрямлялись позади. Ветки дрожали, с них сыпалась чахлая листва.
– Бомба сработает? – сказал я, когда Эви показалась в дверях рубки.
Она кивнула.
– Танкер тяжелый, под гусеницей трубки лопнут, карбид с водой смешается, пламя в запал попадет и…
– Понял, – перебил я, – гремучая ртуть заряд подорвет.
– Доставщик, да ты у нас проницательный, как не знаю кто. Гляди‑ка, вечереет уже.
Роща оказалась небольшой. Когда мы выехали из нее, впереди открылась обширная пустошь, изрезанная трещинами. Над некоторыми поднимались столбы пара, между другими виднелись пологие холмы – конусы холмовейников.
– Вечереет, – повторила цыганка. – Доставщик, ты такой разговорчивый – страсть. Уже я просто‑таки устала от твоей болтовни. Как тебя звать‑то хоть, скажешь?
– Музыкантом кличут, – ответил я, вглядываясь в унылый пейзаж за лобовым стеклом.
– И куда ты едешь, Музыкант?
Я покосился на нее – Эви стояла в дверях, сложив руки на груди и выставив вперед ногу. В целом она была ничего так девчонкой, с большой грудью, большими глазами и длинными ногами, а что еще можно требовать от женщины? Ну разве что уступчивости, покладистости и чтоб поменьше болтала. С последним, впрочем, у цыганки были явные проблемы.
– Куда ты вообще едешь, Музыкант? – спросила она.
– К Мурому.
Цыганка подождала продолжения, не дождалась сказала:
– И?..
– Что «и»?
– Эх… – Наслюнив палец, она потерла вымазанное сажей плечо. – Ну это я как бы намекаю, что ты бы мог еще что‑то поведать о себе, поделиться с любопытной девушкой живописными подробностями своей героической карьеры… Не?
Держась за штурвал, я снова повернул к ней голову.
– Я – доставщик. Везу груз на восток. О чем еще говорить?
– Обычный, значит… Вот как‑то не похож ты на обычного.
– Почему?
– Ну… – Она пожала плечами. – Морда такая… тонкая. И говоришь как‑то умно для простого водилы. Слова складываешь правильно, про гремучую ртуть знаешь.
– Много ты видела в жизни доставщиков?
– Ой, много.
– Где ж ты их видела, в Улье своем?
– Если хочешь знать, у меня папаша доставщиком был. Так куда точно на восток ты направляешься? До Мурома только или дальше…
Сзади рвануло.
– Ага! – Потирая руки, она побежала на корму, и вскоре оттуда донеслось: – Сюда, Музыкант, погляди, хорошо‑то как!
Я только успел отпустить штурвал, как она снова появилась в дверях, схватила меня за локоть и потащила за собой.
Над оставшейся далеко позади рощей поднимался дым.
– Это мы их надолго остановили! – обрадовалась Эви, теребя меня за рукав. – Зацени, доставщик, как рвануло, а? Красотень!
– Точно остановили?
– А то! Там же щели, в махине этой, знаешь какие?
– Не знаю. А ты откуда знаешь?
– А нам рассказывали в Гильдии, как омеговские танкеры устроены. Горючка когда в бомбе взрывается, в баллонах там, так взвесь такая огненная пышет… И в танкер она попала наверняка. Омеговцы и погореть могли даже, хотя вряд ли, но обожгло их – точно. Еще задыхаться они начали, потому что оно кислород из кабины высосало. И резиновое если есть у них там что‑то, так поплавилось оно. Короче, встали они надолго, а может, и насовсем.
– Взвесь, кислород… – проворчал я. – Откуда вообще такие слова знаешь? В Гильдии им учат?
– Ну да, – подтвердила она.
– Как цыганка в Гильдию попала?
– У‑у… – протянула Эви. – Это история всей моей жизни.
– Ну так рассказывай.
– Че, все рассказать?
– Давай‑давай, чтоб я знал, выбросить тебя отсюда или просто пристрелить.
– Какой ты грозный! – хохотнула Эви, ничуть не испугавшись. – Только рассказывать долго, а вон уже почти стемнело. Танкер теперь нас не догонит, потому можем остановиться на ночлег. Только мне еще подлечиться надо или хотя б просто на палубе твоей полежать малеха, оклематься, а то слабость какая‑то. Да, и есть у тебя чего бухнуть?

* * *

Солнце сползло к горизонту, вокруг протянулись длинные тени. Заглушив двигатель, я с трехлинейкой в руках выбрался на крышу рубки и осмотрелся. Барханы исчезли, Рязань остался далеко позади, вокруг в тиши лежали пустынные земли: бесконечные пологие холмы, заросшие травой и колючим кустарником, однообразные, как жизнь отшельника в киевских катакомбах. Лишь далеко‑далеко в западной стороне, на фоне коснувшегося горизонта розового шара дрожали в мареве темные силуэты строений.
На вершине соседнего холма показалось семейство пылевых сурков, они вытянулись на задних лапах и замерли, прижав передние к тощим брюшкам. Усатые морды с черными носами‑пуговками казались воплощением глупости. Я достал гармошку – сурки мгновенно исчезли – и сыграл короткий мотив, в который постарался вложить свое ощущение от этого теплого вечера посреди молчаливого безлюдья.
– Музыка – хорошо, – произнес голос внизу. – Люблю искусство, особенно когда громко.
Я глянул вниз. Эви стояла возле рубки – босая, в закатанных до колен штанах.
– Но стреляю я лучше, чем играю.
– А готовить умеешь?
– Умею.
– Ну ваще на все руки мастер. Так сготовь нам что‑то, жрать охота, а? Какой‑нибудь, будем говорить, пищи… Я ж с утра не ела, с тех пор как из Улья вылетела.
Я сел на краю рубки, свесив ноги, и сказал:
– Можно так: я даю еду, ты готовишь. Мы едим, ты чистишь миски и рассказываешь о себе.
– Не… – покачала она головой. – Если я готовлю и рассказываю, так чистишь ты.
– Не забудь, что еда моя, как и самоход, – напомнил я. – Потому миски чистишь ты.
Мы быстро поели, и пока я раскуривал трубку, цыганка, успевшая выскрести посуду пучком травы с песком, приготовила полоску бумаги. Вытащила из кармана бархатный мешочек, развязала, достала щепотку табака, огниво и стала со знанием дела мастырить самокрутку.
– Эй, доставщик… – присев под палубной оградой, она пустила в мою сторону клуб дыма. – Хочешь узнать, че в последние дни было, или историю моей жизни?
Я пожал плечами.
– А она длинная?
– Не очень. Но, будем говорить, насыщенная.
Усевшись в кресле‑качалке, я огляделся. Солнце почти опустилось за горизонт, скоро пора на боковую.
Приняв молчание за согласие, Эви отхлебнула настойки из горлышка, крякнула, запила пивом, глубоко затянулась и сказала:
– Папаша мой навроде тебя – доставщиком был. Из‑за этого я некоторую эту… духовную связь с тобой ощущаю. Но только духовную, не половую, понял? Хотя ты ж сам по себе, с разными караванами разъезжаешь, да? А папаша в «Вооруженных Курьерах Дядюшки Стерха» состоял. Он не цыган, обычный, а вот мамаша навроде такая же… – Эви провела тонкими пальцами с грязными ногтями по скуле. – Смуглой была, чернявой. Цыганкой, короче. Но я ее не помню, она папашу бросила и с каким‑то москвичом в Лужники подалась. А батя меня с детства на своем самоходе катал. У него самоход не такой здоровый был, как у тебя, но быстроходный и с прицепом. Он в прицепе грузы возил, когда надо, но больше любил скорые доставки, какую‑то почту, бандероли или там пассажиров…
– Никогда не брал к себе пассажиров, – проворчал я. – Ты первая. Но и с тобой мы скоро расстанемся.
– Это ладно, – согласилась Эви. – Ты слушай, слушай, чего я рассказываю.
Она еще раз приложилась к бутылке. Кажется, настойка хорошо влияла на разговорчивость цыганки, и без того немаленькую.
– Так вот, катались мы с ним вместе, машина мне с детства родным домом была. Катались, пока я двенадцатый праздник Зачинщика Прилепы не отметила. Уже папаша меня почти всем премудростям доставщика выучил… и тут не свезло, напали на нас. Батя важную бандероль вез, он за этот заказ боролся, чтоб ему дали. Запчасти для небоходов, новый пропеллер экспериментальный с четырьмя лопастями. Из самого Харькова, там эти детали по заказу летунов в одном оружейном Цехе сделали. Прикидываешь, какое важное дело? – Эви затянулась и выдохнула дым чередой маленьких колечек. – Но не довезли мы груз. Потом‑то я поняла: это все подстава была. Оружейники сами и наняли тех бандюков, чтобы вернуть то, что для небоходов сделали, да еще и страховку получить. Ведь Стерх свои грузы страхует, ты знаешь. Мы без охраны ехали – так быстрее, да и надежнее, когда никто, кроме тебя, маршрута не знает.
В общем, папашу убили, груз забрали, самоход взорвали, меня чуть не грохнули, еле сбежала. В нору сурковую залезла, прикидываешь? Я тогда совсем худышка была, тонкая. Бандиты уехали, а я больше декады по пескам брела. На ферме ночевала в сарае, в поселке брошенном, потом в городок попала какой‑то старательский, своровала там початок кукурузный, меня поймали, чуть не прибили, заперли в конюшне избитую. Но я прорыла дыру в слежавшемся сене, которое там вместо пола было в стойле, да и обратно сбежала. В конце концов добрела до базы Стерха. Он на западе киевских угодий живет. Ну вот, он самолично меня выслушал… Я ему все рассказала, Стерх своего лекаря позвал, раны замазали, накормили, и потом вырубилась я. Одно лекарство зельем оказалось сонным. Утром просыпаюсь связанной. В общем, Стерх решил, что я должна того… покрыть, будем говорить, хоть как‑то его потери от этого дела. И он меня на нефтяную вышку продал.
Я покачивался в кресле, внимательно слушая. Эви отставила настойку и взялась за пиво. Выпить она явно была не дура, да и подзакусить тоже – мои запасы изрядно уменьшились этим вечером. Хлебнув пива, затянувшись и стряхнув пепел на палубу, цыганка продолжала:
– На вышке плохо совсем было. Их если москвичи держат – те хоть как‑то за здоровьем рабов своих следят, но эта какого‑то богатея с‑под Херсона‑Града оказалась. Слыхал про Херсон‑Град? Есть вроде такой ростовщический городишка где‑то на юге… Короче, мерли работнички как клопы, а хозяин новых по дешевке покупал у кетчеров. На него аж три банды работало в Пустоши, людей крали. Но не только людей, мы там вместе с мутантами были. Антропами, вроде тех, которых монахи на крестах своих вешают… Там‑то я с ними и сошлась, с мутантами, и поняла тогда, что они ничем от людей не отличны. Ну кроме вида внешнего. В общем, на вышке жизни никакой, сплошное умирание. И подняли мы там бунт. Бунтовщиков охрана перебила, почти всех, а я сбежала. Вот так вот.
Она швырнула окурок, тот перелетел через ограду, прочертив в воздухе алую дугу.
– Ну и дальше что? – спросил я.
– А че… Бродила долго. Будем говорить, скиталась. Батрачила на одной ферме, потом на другой, потом еще всякое… В общем, к банде прибилась. Банда Заги‑Головатого, слыхал про такого?
Я покачал головой.
– Че, правда не слыхал? Они в этих местах кантуются, через которые мы сейчас едем. До сих пор здесь вроде. Зага – гад редкостный, садист, живодер конченый. Я с ними два сезона почти пробыла, потом мы экипаж авиетки одной убили, которая тут неподалеку между холмов села на вынужденную. Убили, забрали оружие их, рацию и пошли к схрону банды, который на старом полустанке заброшенном. Как вдруг за нами небоходы летят! Прям дирижабль, прикинь, Музыкантик? Большой… опустился, с него десант на канатах.
– Летуны за своих стараются мстить, обид не прощают, чтоб банды их боялись, – заметил я.
– Во‑во. Короче, мы ходу… но меня ранили. В ногу. – Эви похлопала по левой лодыжке. – Ну и я идти после того, конечно, толком не могла, тем более – бежать, а мы тогда ох как бежали! И Головатый, сука такая, меня бросил! Да не просто бросил – пристрелить меня собрался, чтоб я небоходам схрон банды не выдала. Но уже как раз стемнело, и я от него в песок… уползла, короче. Кетчеры мои дальше чухнули, а меня небоходы нашли. И меня, и потом еще двоих из банды, которых Головатый, оказывается, оставил чуть позже отход других прикрывать. Их обоих небоходы ранили в перестрелке, а после скрутили. А остальные кетчеры смотались, их так и не нашли, а нас троих решили прям на месте убить. Как раз сезон Большого солнца был и…
– Они вас налысо побрили, связали и в песок закопали, чтоб только головы торчали, – перебил я.
– Точно! А ты откуда знаешь?
Эви подалась вперед, глаза ее блестели, кулаки были сжаты – она будто заново переживала все те события. Эмоциональная девчонка, отметил я, и сказал:
– Слышал про этот их… обычай. Они его у мутантов переняли, у антропов. Те, если поймают монаха какого, закапывают его в пустоши, и чтоб солнце ему лысину пекло. Монахи мутантов на крестах вешают, мутанты монахов закапывают… так и живем.
– Ага, доставщик, тут ты прав: в этом философия всей нашей жизни. Ну вот, короче, обстригли нас и в песок. Ну и я струхнула, конечно, совсем… Жить, можно сказать, только заново начала, после рабства и злоключений всяких – помирать, жалко же! То есть себя жалко… А уже солнце поднялось, башку печет, та раскалилась, как сковородка на огне, из‑за того в нее всякие мысли дурацкие лезут, бред всякий. Торчим мы в общем трое из песка, как поплавки, а небоходы вокруг стоят, причем под зонтиками, ждут, когда дирижабль за ними прилетит. Он уже подлетает, низко так… А у меня в голове совсем все сдвинулось от солнца. Чудится, что не дирижабль это летит, а самоход папаши моего едет, и что в нем будто бы сам папаша да с тем грузом, из‑за которого его ухлопали. Везет его и со мной говорит, закопанной в песок, причем почему‑то не удивляется, что я там. Болтает он о чем‑то, а я понимаю: надо его предупредить, чтоб не убили же его… И начинаю с ним разговаривать. Предупреждать насчет груза, насчет предательства Цехов…
Эви смолкла, запрокинув голову, уставилась в темное небо. Я огляделся, сообразив, что пока она болтала, наступила ночь. Пора ложиться спать, день был долгий.
– Дальше что? – спросил я.
Вздрогнув, она опомнилась, глянула на меня.
– Да что… очнулась уже на дирижабле. Небоходы, услыхав мой бред, заинтересовались, о чем это я. Взяли меня на борт. Как я оклемалась чуток, явился ко мне капитан, я ему все обсказала досконально, всю ту историю, про предательство оружейников, что это они себе груз вернуть таким путем хотели… Он покивал задумчиво и ушел. А потом…
– Стой! – удивился я. – Хочешь сказать, после того Вторая городская война в Харькове началась? Когда небоходы на оружейников поперли и три Цеха разбомбили?
– Точно. А меня летуны к себе взяли в Улей. Училась в их школе, присягу потом дала ну и стала сначала механиком, потом навигатором на дирижабле, после младшим пилотом, а теперь вот и…
Эви широко зевнула.
– Давай, что ли, спать, доставщик? Или хочешь меня с машины своей все же прогнать?
Я встал.
– Ты можешь остаться пока, но только если расскажешь сейчас, куда летела и почему за тобой омеговцы гнались. Так расскажешь, что я тебе поверю.
Эви развела руками.
– Меня в Арзамас послали. В Улье узнали, что отношения между Замком Омега и Меха‑Корпом обошлись… А расстояние же большое, радиосвязь в Пустоши так далеко не действует из‑за радиационных пятен и других аномалий. И я вроде как с визитом отправилась, чтобы узнать, не требуется ли Корпорации помощь Гильдии.
– Так что, омеговцы тебя подстерегали, что ли?
– Вот этого не знаю. Да нет, вряд ли. Хотя… не знаю, доставщик. Но они из пулемета меня сначала обстреляли, дыр в авиетке наделали, а потом из пушки своей попали. Так вот.
Я встал, повернулся кругом, прикидывая направление, и сказал:
– Врешь, Эви. Это ехать в Пустоши приходится зигзагами из‑за гейзеров и других опасных вещей, а лететь‑то по прямой можно.
– Ну так что? – не поняла она, тоже поднимаясь.
– Да то, что это место не лежит на прямой между Минском и Арзамасом. Мы ж к Мурому приближаемся, а он севернее. Врешь!
Она покачала головой:
– Не вру. Просто, говорю же, где в этих местах банда Заги‑Головатого обретается. И я… ну, свернула как бы слегка с курса, чтоб тут полетать. У меня ж пулемет на авиетке, так я б по ним сверху… У меня, понимаешь, до сих пор на тех кетчеров, а особливо на Головатого, обидка. Обида, будем говорить – обидища!
– Так если ты не прямиком в Арзамас летела, то как омеговцы тебя стеречь могли? Откуда они знали, что ты здесь летать станешь?
Эви пошевелила бровями.
– Правду говоришь, доставщик! Ниоткуда, выходит… И я вот что еще тебе скажу: я, когда только к этому району подлетала, так видела две омеговские бригады, которые с разных сторон примерно в одном направлении двигались.
– К Арзамасу? – насторожился я.
– Ну, вроде как да… Хотя нет, скорее – к Мурому. Да, точно, к нему. А этот танкер… Вот я еще подумала: ведь в омеговских бригадах не бывает, чтоб только по одному танкеру. Они либо по два ездят минимум, либо если один все же – так с ним завсегда две‑три машины прикрытия. Ну, такие, быстрые… Танкер, стало быть, мощный, но медлительный, а те более уязвимые, но верткие очень. И где они? Не видать почему‑то. Ладно, доставщик, это все лирика. Ты скажи, что мы с тобой дальше делать будем?
Я ответил, спускаясь в люк:
– Мы с тобой – ничего. Я буду спать в рубке, ты на палубе. А утром иди куда хочешь.

Глава 5
ОМЕГОВЦЫ & КЕТЧЕРЫ

Стук по стеклу вырвал меня из сна. Лежавшая на груди трехлинейка покатилась по полу, когда я сел сбросив одеяло. Схватил со стула «шершень», вскочил и направил пистолет в цыганку, маячившую за окном рубки.
Стояла глубокая ночь, на палубе в плошке горела лучина, которую я оставил Эви. Не до конца доверяя ей, я заперся в рубке, сложив там все имеющееся на борту оружие, и предупредил, что если она попытается залезть внутрь – пристрелю. Люки задраил, навесил замки, как делаю всегда, если приезжаю в незнакомое место и вынужден на некоторое время оставить «Зеба». В распоряжении непрошеной гостьи были палуба, два одеяла и кресло‑качалка.
Я едва не выстрелил. Палец почти вдавил спусковой крючок, когда до затуманенного сознания дошел наконец смысл слов, которые произносила Эви:
– Огни. Слышь, Музыкант, огни там. Движутся. И ревет…
Снаружи доносился приглушенный шум. Я моргнул, протер глаза. Эви стояла за лобовым стеклом рубки и вломиться внутрь не пыталась.
– Вставай, говорю! Прикинь, че это так шуметь может в Пустоши ночью?
Почесав стволом лоб, я снял со штурвала ремень с кобурами. Повесив «шершни» на правый бок, а винтовку на плечо, отпер дверь рубки и вышел.
Шум стал громче.
– Вон, глянь, – она показала на восток. – Я пойду проверю.
Не дожидаясь ответа, цыганка спрыгнула в песок, а я встал у ограждения. За холмами пульсировал свет, лучи фар двигались, то взлетали к черному небу, то упирались в склоны, световое облако разрасталось и съеживалось, будто дышало. Донеслись звуки выстрелов, потом дробный грохот. Я переступил с ноги на ногу. Так могло грохотать только одно оружие.
Эви скрылась за ближайшим холмом. Ругнувшись, я полез через ограждение.
Впереди гудели двигатели и раздавалась стрельба. Цыганка лежала на вершине холма, выставив голову, и я улегся рядом, сунув пистолет в кобуру. Эви покосилась на меня и снова уставилась вперед.
В низине между холмами метались тени, посверкивали вспышки выстрелов. Пара горящих сендеров озаряла багровыми сполохами бетонную коробку с провалами окон, торчащую прямо из песка лестницу и ржавый заборчик. Рядом тянулись полузасыпанные землей рельсы древней железной дороги, они начинались в склоне одного холма и пропадали в другом.
– Слышь, доставщик, – Эви показала влево, где за одиноко стоящей кирпичной будкой прятались несколько людей. – Вон то омеговцы. Танкер видишь? Тот самый…
– Откуда знаешь, что это он?
– А почему иначе он не стреляет? Значит, взрыв повредил там что‑то: двигаться еще может, а стрелять нет.
– Может, у них просто снаряды для пушки закончились.
– Не‑е… – мотнула головой цыганка. – Чую: тот самый танкер. Сюда дополз, и тут кетчеры на него напали. Но с танкера подмогу вызвали… Кетчеров‑то видишь?
– Вижу. Только не уверен, что это именно они.
Справа между бетонным зданием и рельсами прятались люди.
– Точно – кетчеры! – уверенно повторила Эви.
– Если кетчеры, то где их тачки… – начал я, и тут как раз одна из них показалась возле бетонного здания.
Узкий нос, приподнятая корма, две пары сидений. Машина понеслась к кирпичной будке, прячущиеся за нею омеговцы дали залп. Тут же с другой стороны громыхнули ружья и пистолеты – бандиты прикрывали водителя.
Один солдат упал, покатился по песку, размахивая руками. Окна бетонного здания, где засели несколько бандитов, то и дело озарялись вспышками.
– Ты говорила, омеговцы на одном танкере не ездят, либо парой, либо с сендерами… И где они? – спросил я.
И тут же получил ответ на свой вопрос – из‑за холма, у подножия которого стояла кирпичная будка, показались две машины с выключенными фарами. Пулемет на одной загрохотал, пули прошили атакующий сендер, он резко свернул, из кабины вылетел человек. Водитель налег на руль, пытаясь уйти от кинжального огня. Сендер вильнул, а потом пули повредили движок, и тот смолк. Одна машина остановилась, чтобы пулеметчик мог прицелиться в людей, залегших между рельс, другая повернула обратно к будке – и тогда выяснилось, что все это было отвлекающим маневром.
Воспользовавшись суматохой, два омеговца‑мотоциклиста объехали холм. Они появились на вершине, прямо над головами кетчеров.
Вспыхнуло пламя, вниз полетели бутылки с длинными горлышками. Одна взорвалась в воздухе, пролившись огненными брызгами на бандитов, вторая – ударившись о стену будки. Бандитский сендер как раз подъехал ближе, горящая смесь масла и бензина накрыла ее.
Эви вскочила на колени и погрозила вниз кулаком.
– Так вам! – хрипло выкрикнул она.
– Да закройся ты! – зашипел я, схватил ее за ремень и рывком уложил обратно. – Чего дергаешься?
– Ты не понял, что ли? Это же банда Заги‑Головатого! – прошипела она, наблюдая за горящими фигурами внизу.
Бой вскоре закончился: некоторых кетчеров застрелили, остальные догорали. Последний из оставшихся в живых попытался зарыться в песок, но солдаты быстро извлекли его оттуда.
– Надо же, решились напасть на омеговцев, – пробормотал я.
– Головатый завсегда рисковым был, – кивнула цыганка, что‑то напряженно выглядывающая внизу. – Подлый, хитрый и рисковый. Слушай, доставщик, отдал бы ты мой револьвер. Вон он у тебя за ремнем, я же вижу…
– Не отдам, – отрезал я.
– Не, ну Музыкант, это же мой револьвер…
– Не отдам, сказал! Лежи молча.
Мотоциклисты спустились с холма, солдаты окружили пойманного кетчера. Тот стоял на коленях, руки его скрутили за спиной. Голова у него была великовата для такого тела, а еще мне показалось, что она какая‑то угловатая, что ли?
– Ты видишь, видишь? – зашипела Эви. – Головатый это, один он остался! Музыкантик, ну дай же мне револьверчик!
Солдаты расступились, пропуская коренастого человека. Отблески огня плясали на усатом лице с пышными белыми бакенбардами, блестели золотом сержантские нашивки на рукаве. Омеговец неторопливо подошел к кетчеру, который поднял голову, глядя на него. Бандит что‑то сказал, омеговец ответил и негромко рассмеялся. Занес дубинку. Головатый резко подался вперед, своей квадратной башкой врезав в брюхо сержанта, и отбросил его назад, повалив стоящего там солдата. Наверное, в рукаве у кетчера был спрятан ножик, потому что стянутые за спиной руки вдруг оказались свободными. Двигаясь на удивление резво, кетчер метнулся под ноги другого солдата, опрокинув его в песок, схватил упавший автомат и дал очередь низко над землей, пустив пули веером. Внизу закричали. Эви, рыча совсем не по‑женски, вскочила на колени, я приподнялся следом.
Головатый тоже вскочил и, воспользовавшись неразберихой, бросился к мотоциклам. Последнюю пулю он выпустил в голову одного мотоциклиста, сбросив того с машины, прыгнул на его место. Взревел мотор.
– Уйдет, гад! – закричала Эви.
Сержант опомнился первым и открыл огонь из пистолета, но не попал в мчащегося по склону холма Головатого. Машина прыгала по кочкам, кетчер низко пригнулся к рулевой вилке.
– А ну дай мне его! – заорала Эви и выдернула револьвер из‑за моего ремня.
– Стой! – крикнул я, пытаясь вернуть себе оружие.
Цыганка, отпихнув меня локтем, взвела курок и вскинула револьвер в тот миг, когда силуэт мотоциклиста показался на вершине холма. Тут как раз пламя в долине вспыхнуло ярче, подсветив его снизу и она выстрелила.
Револьвер оглушительно жахнул и выплюнул из ствола язык огня. Эхо покатилось между холмами. Бандит выпрямился в седле, вскинув руки, и опрокинулся на спину. Потом машина перевернулась.
Вслед за Эви я вскочил на ноги, потому что теперь прятаться не имело смысла. Лица омеговцев обратились в нашу сторону, Сидящий на башенке танкера солдат выпрямился и прокричал что‑то сержанту, тыча в нас рукой.

* * *

В рассветных сумерках «Зеб» быстро катил между холмами.
– Видно кого‑нибудь? – спросил я.
Эви обернулась, привстала на цыпочках, вытянув шею.
– Не‑а.
– Это еще ничего не значит. Наверняка солдаты за нами едут.
– Да уж тут без вопросов, – легко согласилась она. – Отстали, потому что кетчеров добивали, оружие их собирали да машины ихние осматривали. Но скоро догонят, что уж тут.
Усевшись поудобнее, я запустил второй двигатель и увеличил скорость. Над горизонтом расплывалась светлая полоса. Как ни суетись, сендеры и мотоциклы нагонят громоздкий трехосный самоход‑торговец, единственная надежда – мы раньше доберемся до Карьера, брошенного поселка в русле пересохшей реки, переедем мост и как‑нибудь обрушим его, тогда солдаты точно отстанут, берега там крутые, пока объезд искать будут, пока к руслу спустятся…
– Слушай, а что ты вообще в тот Арзамас везешь? – спросила Эви.
– Не твое дело.
– Может и не мое, да только я так поняла, что мы с тобой на ближайшее время вместе будем. И еще – за нами наемники омеговские на всех парах чешут.
– По твоей вине, кстати. Попадем в Карьер – ссажу, дальше один поеду
– Ох и характер у тебя вредный, доставщик! Ясно, почему ты один ездишь – кто ж такое долго выдержит?
– А мне напарник и не нужен.
– Не боись, я к тебе в напарницы не набиваюсь. Но от омеговцев сподручнее вдвоем отбиваться, так? А раз так, лучше мне знать, что ты везешь. Может, оружие это? Тогда вместе сообразим, как…
– Там не оружие. Ладно, идем покажу. Солдат не видно пока?
Я закрепил штурвал, захватил брошенный в рубке передатчик с антенной, которые открутил от бочонка, и отвел Эви вниз, по дороге ответив на вопросы по поводу возможностей «Зеба».
– Два движка – это круто, – кивнула она. – Да только от легких сендеров все равно не уйти. А баллоны в носу зачем? Я ж вижу, патрубки от них к дизелям тянутся.
– Нагнетатель там. Смесь обогащать…
– А! Поняла, поняла, – закивала Эви. – Только прямой участок дороги нужен. И ровный… ну, ты понимаешь.
– Да уж получше тебя.
В трюме цыганка осмотрела ящики, подергала замки и обошла вокруг бочонков. Постучала по одному кулаком, потрогала манометр на другом.
– Ты осторожно, – сказал я, скептически наблюдая за тем, как Эви с умным видом разглядывает железную спираль трубки. – Топливо там типа под давлением. В Цехах закачали.
– Газ, что ли?
– Почему газ? Жидкое топливо. Соляра какая‑то особая, так расстрига сказал.
– С чего это соляра – и под давлением? Никто ее под давлением не заливает, чепуха это.
Я пожал плечами.
– Она, может, пары всякие выделяет, они давление и создают.
– Ну так пары и в обычной канистре будут. Просто осторожно открывать надо… кто тебе про давление наплел?
– Говорю ж: заказчик. Тот, кто меня нанял это все в Арзамас перевезти.
– Ерунду тебе наговорил твой заказчик. Наверно, чтоб ты туда не лазал и солярку его не сливал.
– Я б все равно туда не стал лезть. Потому, соврал он – и ладно, мне это неважно. Главное – вот.
Я показал сломанный передатчик. Эви взяла его, покрутила в руках.
– Это че?
– К бочонку приклепано было снизу.
– Да‑а… И за каким монахом у тебя передатчик на груз навешан?
– Кто‑то хотел знать, где я нахожусь. А зачем же еще?
Цыганка с хрустом оторвала антенну, осмотрела и бросила мне.
– Думаешь, заказчик тебя таким способом контролирует? Типа, чтоб ты с грузом его не свалил?
– Нет. Уже даже из Рязани сигнал этого передатчика не поймать.
– Правильно, не сильная штука, – согласилась она. – Но тогда какой с нее толк? А такой, что кто‑то ловит сигнал поблизости. То есть мог ловить. Не связано ли это всё с теми самыми омеговцами, которые за нами едут? Может, они на самом деле тебя тут поджидали, а меня случайно заметили и пальнули? Или решили, что я для тебя путь разведываю, ну, лечу впереди самохода и смотрю, чтоб чисто было…
– Хочешь сказать, расстрига свою собственную доставку омеговцам сдал?
– А почему нет? Если они с Арзамасом окончательно рассорились, прознали про этот бартер между Корпорацией и Цехами, ну и захотели, чтоб оборудование очередное в Арзамас не попало… Сговорились с расстригой твоим, вот и все. Или, может, там не оборудование, а оружие в ящиках?
Вместо ответа я поднял палец, прислушиваясь. Эви задрала черные брови и навострила свои маленькие розовые ушки.
– Гудят, – заметила она наконец. – Гудит и стонет сендер мощный, сердито двигатель ревет…
Не дослушав, я взбежал по лестнице, выскочил на корму и увидел омеговские машины позади: два сендера и три большие трехколесные мотоциклетки. Они приближались.

* * *

Солнце взошло, начиналась жара. Во всех смыслах.
Когда головной сендер, выкрашенный черным, с длинным узким капотом, на котором красовалась намалеванная желтой краской подкова, вырвался вперед, Эви прицелилась из винтовки и выстрелила. Не знаю, попала она или нет, но в ответ замелькали вспышки, и сквозь рокотание двигателей донесся частый перестук, будто колотили палкой по дереву. Над омеговскими машинами взвились облачка дыма.
Несколько пуль вжикнули рядом, одна попала в заднее стекло рубки, и я пригнулся, когда оно со звоном осыпалось.
Стоявшая на корме цыганка тоже пригнулась и быстренько отбежала за рубку
– Что там впереди, Музыкант? – Она полезла на крышу. – Пустыня окончательно закончилась?
Солнце ползло все выше, жара крепчала, встречный ветер был почти горячим. Мы приближались к широкой границе, где Пустошь из бледно‑желтой становилась серой: там песок сменяла каменистая равнина.
Голос Эви донесся сверху:
– Они нас в клещи взять хотят!
Сидя на высоком стуле перед штурвалом, я кинул взгляд через плечо. На одном из сендеров был пулемет, на другом, выкрашенном черной краской, торчала штанга с креслом. Пристегнутый ремнем, там сидел сержант с пышными белыми бакенбардами.
Сендер подпрыгивал на ухабах, вилял между песчаными горбами, кресло раскачивалось вместе с омеговцем, сжимающим длинноствольное ружье.
– До Карьера твоего не успеем? – прокричала сверху Эви. В проеме двери показались ее ноги, и цыганка спрыгнула на палубу.
Я покачал головой.
– Тогда надо что‑то делать. Догоняют они ведь нас…
– Ну? То‑то я гляжу: они ведь нас догоняют. Что‑то надо делать, а?
– Ну и характер у тебя! – Она шагнула на корму – Почему тебя до сих пор никто не убил? Это так странно!
– Ничего, скоро они исправят положение.
– Что это за Карьер вообще такой?
– Поселок брошенный в русле высохшей реки.
Эви вопросительно поглядела на меня, и я стал пояснять, то и дело оглядываясь:
– На самом деле никакого карьера там нет. Один старик мне говорил, что раньше такие штуки, какая там стоит, назывались земснарядами. Такой вроде корабль, на нем машина с ковшом, которым из дна грунт добывали. Корабль этот, или как его назвать, с берегом понтоном соединен. Три сезона назад там скважина, которая воду давала, еще работала, люди жили, но как воды не стало, старатели этот поселок бросили… Берега в этом месте обрывистые, съехать можно только по понтону.
– Да‑а, – протянула она. – А ведь у бывших рек, я слышала, дно опасное бывает. Там эти… пещеры под ними образуются какие‑то, а?
– Кавернами их называют. Правильно, там под руслом тоже каверны есть, но в месте, где Карьер, никто пока не проваливался.
Она оглянулась.
– Как‑то их задержать надо. Что ж придумать… – Эви запустила пятерню в свои густые волосы, хмурясь.
– Не напрягайся, мозг надорвешь, – предостерег я.
Хотя она, конечно, права – надо что‑то делать, только неясно что. Черный сендер двигался точно за самоходом, другой с мотоциклетками разъехались в стороны, но тут сержант привстал в своем кресле, проорал что‑то, махнув рукой. Со второй машины в ответ закричали. Я прищурился, наблюдая за ними. Сержант подался вперед, один из сидящих перед ним протянул микрофон на длинном шнуре. Сержант заговорил в микрофон, я перевел взгляд на другой сендер – кажется, его водитель тоже воспользовался бортовым передатчиком. Ну да, сержант сейчас отдает команду по радио, причем я догадываюсь, какую именно…
Эви тоже догадалась.
– Сейчас местами поменяются! – крикнула она.
Мы приближались к границе песков. Сендер, ехавший слева, замедлил ход, одновременно черная машина вильнула. Они чуть не столкнулись, но первый водитель вовремя вывернул, и машины поменялись местами.
– Это потому что на той пулемет, – пояснила цыганка то, что я и так понимал. – Сержант этот соображает, а? Решил: чего зря патроны тратить? Лучше поближе подобраться и прямиком в корму…
– Корма вроде как бронированная.
– Ну и че? Что там, три слоя брони?
– Нет, два. И не брони, а жести.
– Ну вот, стало быть, пулемет твою жесть пробьет. А машинный отсек у тебя сзади, сержант это дело скумекал, вот и решил…
Сквозь гудение моторов донесся щелчок выстрела, над черным сендером взвилось облачко дыма, и в раскрытой двери рубки вжикнула пуля. Она впилась в стену, пролетев прямо за моей спиной. Подавшись к штурвалу, я крикнул:
– Дверь закрой!
– Щас, щас… Это сержант по тебе… Метко палит, гад!
Дверь захлопнулась. До границы пустыни осталось всего ничего, но нам от того было не легче. В машинном отсеке под ногами что‑то дребезжало и стучало – механики ведь не до конца отремонтировали «Зеб», нельзя его на такой скорости долго гнать, развалится…
Омеговские машины еще приблизились. Те, что ехали по сторонам, находились немного дальше, но черный сендер и самоход разделяло уже всего ничего. Они пока не стреляли, экономили боеприпасы, и правильно. На высокой скорости даже в мой самоход попасть трудно, к тому же мы никуда не денемся. Хотя русло реки недалеко уже. Впереди высились два серых холма – конические горбы из слежавшегося цемента. За ними и находится Карьер. Нам бы только успеть до моста‑понтона…
Солдаты нагоняли. На сендере за пулеметом возникла голова, стрелок поправил ленту, сбегающую в железный короб, сгорбился, уперев приклад в лечо, но потом встал прямо – решил обождать еще немного.
Сбоку громыхнуло ружье сержанта, пуля врезалась в стену прямо над черными вихрями цыганки, она присела, ругнулась и погрозила стрелку кулаком. Сержант, восседавший в железном кресле, снова целился в нас.
– Вон! – крикнула Эви. – Слышь, Музыкант! Что это… холмовейник, а?
Левее нашего курса почти на самой границе песков, до которой оставалось всего ничего, высился ржаво‑коричневый горб. В глиняной, иссеченной трещинами поверхности поблескивал металл.
– Холмовейник, – согласился я. – Сейчас день, ползуны спят…
– Давай к нему!
– Зачем?
– К нему, говорю! За сколько доедешь? Есть тут динамит у тебя?
– Быстро доедем. Динамита нет.
– Хоть одна шашка завалящая… Нету? Ну ладно, а топлива где отлить с пол‑литра? И масла? Ты понял, что я хочу сделать?
– Понял, понял.
Я сказал ей, где все это взять, Эви нагнулась, протягивая руку к пустой пивной бутылке, пер‑катывающейся по полу рубки – и тут солдаты дали залп.
Соскочив со стула, я растянулся на полу рядом с упавшей цыганкой. Со звоном осыпались оба еще целых стекла – а ведь они обошлись мне в три серебряка каждое! – пули заколотили по доскам, застревая в них или пробивая насквозь.
Бутылка покатилась к двери, цыганка схватила ее и поползла наружу.
– К холмовейнику рули! – крикнула она напоследок.
Одиночные выстрелы смолкли, но сзади застучал пулемет. Я привстал, ухватившись за штурвал, выглянул и сразу крутанул его. Самоход качнулся, грохот и лязг позади стихли – пулеметная очередь ушла в сторону от кормы. Стал слышен близкий рев двигателя омеговской машины.
Сержант, повесив ружье за спину, стоял на кресле во весь рост и размахивал тросом с «кошкой» на конце. Блестели на солнце наточенные зазубренные крюки, омеговец лыбился, будто участвовал в каком‑то веселом представлении.
Он подался вперед, собираясь швырнуть абордажную «кошку» на борт самохода, и тогда я вновь крутанул штурвал.
Произошло примерно то же, что и перед приездом в Рязань, когда за мной погнались три машины. «Зеб» и сендер нырнули навстречу друг другу, омеговцев едва не затянуло под колеса, но их шофер оказался опытнее – успел вырулить. Сержант чуть не вылетел из кресла, «кошка» упала в песок, привязанный к штырю под креслом трос начал стремительно разматываться, захлестнув ноги солдата, подсек их и натянулся. Усач вцепился в подлокотники. Лицо побагровело, он что‑то прокричал и стал подтягивать «кошку», подпрыгивающую позади сендера.
Я довернул штурвал, но омеговский водила сбросил скорость. До холмовейника оставалось всего ничего, мы неслись прямо на него. На палубу выскочила Эви, потрясая бутылкой, из горлышка которой торчала скрученная жгутом тряпка. Я повернул штурвал в другую сторону, «Зеб» качнулся, объезжая холмовейник. Эви присела, щелкнула зажигалкой, сделанной из гильзы. Тряпка вспыхнула, и она побежала к носу, но повалилась на палубу, когда вновь застучал пулемет.
– Бросай ее! – завопил я, представив, как горючий коктейль взрывается посреди «Зеба», как загораются доски, и полыхнувшая смесь проливается сквозь щели в трюм, к бочонкам с топливом, ручейки огня текут в машинный отсек…
Теперь палили все преследовавшие нас солдаты: сухо кашляли револьверы, трещали автоматы, гремел пулемет.
Пули лязгали о борта, рубку простреливали лучи солнечного света из дыр. Холмовейник высился по левую руку, мы почти поравнялись с ним, омеговские машины вновь слегка отстали. Эви вскочила на качающейся палубе, прыгнула к носу. Казалось, бутылка в ее руках горит. Цыганка швырнула ее через ограждение, и бутылка упала на покатую вершину холмовейника.
И взорвалась, обдав его шипящими огненными брызгами.

* * *

Бесполые ползуны‑строители стаскивают для своих обиталищ все, что попадется в округе: арматуру, куски шифера и асфальта, кирпичи, трупы, кости, ветки, кору и доски. Они смачивают песок клейким веществом из своих желез, высохнув, тот становится очень твердым.
В поверхности холмовейников всегда есть трещины, наверное, строители оставляют их намеренно: влажные шкуры ползунов выделяют какой‑то газ, если холмовейник герметично закупорен, то днем, пока они прячутся от солнца, газ переполнит их норы и, чего доброго, взорвется. А так он выходит наружу сквозь трещины – именно поэтому даже днем к холмовейникам лучше не подходить, от испарений ползунов кружится голова и тошнота подступает к горлу.
Когда бутылка взорвалась, во все стороны вдоль трещин побежали сине‑зеленые дорожки пламени.
А потом наружу полезли ползуны‑солдаты, чьи железы выделяют не клей, а кислоту.
Я увидел, как по всей поверхности открылись выходные отверстия нор, как покатился по склону человеческий череп, отлетел в сторону кусок шифера, затрещала доска, шевельнулся пласт глины… Из нор показались ползуны, похожие одновременно на гусениц и кротов, заспешили вниз. Некоторые попадали в ручейки пламени и корчились. Из безглазых морд торчали поджатые конечности, похожие на ножки саранчи.
Самоход пронесся мимо. Пламя угасало – накопившийся за день газ выходил через отверстия, открытые ползунами.
Ночью солдаты далеко отползают от своих обиталищ в поисках пищи, но под солнечными лучами, особенно в сухой сезон, они быстро гибнут. Однако, если холмовейнику грозит опасность, солдаты бросятся в бой при любом солнце, защищая сидящую глубоко под землей матку и ползунов‑строителей.
Через миг песок вокруг холмовейника кишел гибкими осклизлыми телами. А еще спустя пару мгновений на этом месте оказались омеговские машины.
Под колесами «Зеба» застучали камни, он закачался, и я вцепился в штурвал. Два серых холма впереди будто парили – облако цементной пыли висело над ними.
– А! – крикнула Эви, появляясь в дверях рубки. – Видел, как я его? Видел?! Глянь, что там творится!
Я оглянулся – в разбитом оконном проеме, как в картинной раме, предстал холмовейник, из которого все еще лезли солдаты. Оба сендера каким‑то чудом успели свернуть, объезжая опасное место, но три мотоциклетки были атакованы ползунами. Они прыскали кислотными струями, те били в машины, прожигая резину, одежду и человеческую кожу, оставляли на металле темные потеки. Омеговцы стреляли в ответ, одна машина быстро вырвалась из опасной зоны, вторая перевернулась, когда с оси слетело колесо, а третья вдруг резко свернула – и врезалась в холмовейник.
– Гляди, куда едешь! – заорала цыганка.
Выяснилось, что я чуть не повел «Зеба» прямиком на склон, где самоход застрял бы в рыхлом цементе. Направив машину в узкий просвет между холмами, полный мельчайшей цементной взвеси, я сказал:
– Возьми платки из аптечки. Смочи водой, один мне дай, второй на лицо натяни. Пылью этой дышать вредно, легкие забивает.
Повязав платок так, чтобы закрывал и рот и нос, я опять взялся за штурвал. Холмы остались позади, солдаты пока не показывались, мы слышали то стихающее, то усиливающееся гудение моторов и приглушенный стук пулемета.
– Надолго их остановили, – пробубнила Эви сквозь повязку – Двум мотоциклеткам конец, и людям в них. Но остальные, как в себя придут, взбесятся и за нами обязательно поедут. Щас жарко слишком, сам знаешь, ползуны на солнце далеко от холмовейника не отойдут. Омеговцам только немного отъехать надо.
– Это понятно, – сказал я. – Но берег рядом совсем.
Не знаю, кто превратил это сооружение в мост, подперев деревянными брусьями и постелив поверх палубы доски. Теперь длинный понтон протянулся от берега наискось ко дну высохшей реки, где виднелись неказистые постройки.
– Это и есть твой Карьер? – спросила Эви. – Не сильно впечатляет.
Омеговцы отстали, я вел «Зеба» медленно и осторожно. Доски скрипели под колесами, прогибались, понтон слегка покачивался на опорах, но мы благополучно спустились и поехали дальше по улочке между домами‑развалюхами. Поселок состоял из четырех улиц, они сходились к площади вокруг водяной скважины.
Иногда люди Пустоши напоминают мне ползунов: так же собирают по округе древний мусор, шифер, жесть, доски, щебень и куски асфальта и строят из всего это свои городки. Лишь немногие сами изготовляют глиняные кирпичи, добывают известняк или камень в горах.
Я притормозил, оглянулся. Под колесами скрипели пласты слежавшегося, покрытого твердой коркой речного ила.
– Куда теперь? – спросила цыганка и кивнула сама себе: – А, вижу! Давай через поселок к тому утесу рули, над развалюхой, видишь?
Я пригляделся – и правда, место удачное, самоход там легко спрятать, занять оборону и угостить порцией свинца любого, кто станет спускаться по понтонному мосту.

Глава 6
БРОШЕННЫЙ ПОСЕЛОК

С крыши рубки донеслось:
– Чего мы так плетемся, прибавь, а то спрятаться не успеем!
– В небе командуй, где дороги не нужны, – проворчал я, осторожно ведя «Зеб» между домами.
– Слышь, Музыкант, ты не Музыкант, а Брюзга… – Она вдруг замолчала.
Где‑то за спиной рокотали сендеры, но звук был едва уловим – видимо, омеговцы плохо эти места знают, с ползунами‑то они разобрались, а вот нас точно на время потеряли.
Эви, улегшись на крыше, заглянула в окно. Свой платок я стянул на подбородок, а она свой повязала на голову на манер банданы, которые обычно носят кетчеры, только у тех она чаще рыжая, а у цыганки была просто грязной.
Миновав треть поселка, я направил «Зеб» в проход между приземистыми развалюхами. Ни в домах, ни снаружи – никого. Тихо, пусто… Только на некоторых крышах сидели вороны‑падальщики, да один раз впереди прошмыгнул пылевой сурок.
Эви снова села. В разбитом лобовом окне я видел опущенный вниз ствол трехлинейки и ноги в черных ботинках. Цыганка качала ими у меня перед носом и болтала:
– Ну чего ты плетешься, газуй уже давай. Ты ж бывал здесь, знаешь места…
– Плохо знаю, – возразил я. – Сейчас тут вдвойне опасно, воды не стало и под руслом новые полости могли образоваться.
Она спрыгнула на палубу, сунула руку в сумку на поясе и достала шар из тусклого металла.
– Вот. Оружие последнего шанса.
– Почему раньше не сказала, что у тебя вторая бомба есть? – возмутился я.
– А ты не спрашивал. И потом, сразу взрывать мост нам ни к чему было. Рискованно. Сам же сказал, что полости новые могли образоваться. Мы б жахнули, а самоход взял бы и провалился потом. А так мы прилично отъехали, теперь можно.
Я подрулил к обрывистому берегу. Слева стоял побольше остальных, с наклонной железной крышей. Двери распахнуты, вместо стекол в окнах мутно‑прозрачная пленка, то есть вымоченная в уксусном растворе и высушенная на солнце шкура ползуна.
Самоход остановился под земляным утесом, вдававшимся далеко вперед над железной крышей. Эви повесила трехлинейку за спину, а я достал «шершни».
– Что вот это за домище?
– Гостиница местная, – пояснил я. – Была.
– Ну ладно, наблюдай тогда.
– А ты куда?
Я вышел из рубки. Эви спрыгнула. Пригибаясь, подбежала к дверям и встала сбоку, глядя в сторону понтонного моста.
– А я бомбу закладывать. Прикрывай, сказала!
Двигалась она вроде и по‑женски, в беге оттопыривала локти, да и походка была явно не мужской, и все же я не мог отделаться от мысли, что наблюдаю за молодым пареньком с длинными черными волосами. Вблизи‑то были видны всякие анатомические особенности, грудь и зад явно побольше размером, чем у мужчин, но издалека… Я все никак не мог понять, что из себя представляет эта Эви, образ не складывался в голове. То она вела себя как заправский бродяга, курила, пила и ругалась, а то явно кокетничала со мной… Видно, Эви и сама не может понять, кто она такая, нормальная девушка или нет, и потому сбивает с толку окружающих? Еще бы, такая судьба: дочь доставщика, потом бродяга, потом в банду попала, а после в Гильдию… Тут поневоле запутаешься с тем, кто ты такая есть на самом деле.
Наблюдая за ней, я напряженно прислушивался к далекому рокоту омеговских движков, но преследователи пока не добрались до понтонов.
Зато над берегом слева от него вдруг что‑то мелькнуло, и я вскочил, вглядываясь. Опять эта штука! Серый хитиновый панцирь с синеватым отливом быстро вырос над обрывом. Существо, кем бы оно ни было, замерло и некоторое время пялилось на меня, а я глядел на него, подняв пистолеты. Потом оно попятилось и пропало из виду. Выходит, эта тварь продолжает следить за «Зебом» не взирая даже на появление в этих местах омеговцев? И ночью, пока я спал в рубке, а Эви дрыхла на палубе, она пряталась где‑то за холмами неподалеку, а может даже подбиралась к нам и тихо ползала вокруг в темноте…
Поежившись, я перевел взгляд на мост. Надо было у Эви винтовку забрать, а ей пистолеты отдать.
В поселке стояла тишина, только хлопала оконная пленка на ветру, да иногда каркали сидящие на крышах вороны‑падальщики. Эви с бомбой и револьвером в руках выглянула из‑за угла ближайшего к мосту дома.
С берега донесся шум двигателей.
– Назад быстро! – я бросился в рубку.
Шум нарастал. Чтобы взорвать мост, цыганке надо было пересечь открытое пространство между домом и мостом, но теперь она явно не успевала это сделать. Эви тоже поняла это – и побежала к самоходу.
– Знаешь, что они сделают, если не дураки? – крикнула она, забравшись на палубу.
Заводя двигатель, я ответил:
– Их сержант пустит по центру улицы свой сендер, а второй и мотоциклетку, если она исправна еще, по сторонам вдоль домов. В тот, что на середине будет ехать, троих посадит, третий будет над пулеметчиком лист брони держать.
«Зеб» тронулся с места.
– От другой машины крыло оторвут или еще чего, – кивнула цыганка, подходя к рубке. – И накроются им. В остальных тачках по одному человеку, а все, кто останется, будут вдоль домов идти, под самыми стенами. Если мы внутри засядем и станем по тачкам стрелять – они туда забегут. Или, если у них динамит есть, через окна бросят. И мы вдвоем с такой тактикой ничего не сделаем, доставщик.
Я вывел самоход на поселковую площадь, объехал каменную будку водяной скважины. За нею стояли дома, ничем не отличавшиеся от тех, мимо которых мы проезжали: фанера, доски, жесть и потрескавшийся шифер.
Шум двигателей звучал все громче.
– Э, ты куда? – спросила Эви, когда я вывернул штурвал.
– Между теми домами задом заеду. Дальше гора ила насыпана, видишь? Окружить не смогут, легче отстреливаться будет.
– Ты не понял, что ли? – удивилась она. – О чем мы только что толковали? Нам с ними не сладить, уходить надо!
Я покосился на нее.
– В смысле?
– Бросать машину твою и валить побыстрее!
– Ты сдурела? «Зеб» я не оставлю, об этом и речи нет.
Я повел машину к тупику. Судя по реву движков, солдаты преодолели уже половину улицы.
– Даже если самоход свой бросать не хочешь, нельзя в тупик его загонять, ты ж сам себе путь к отступлению отрезаешь. Надо дальше по улице между домами.
– Они нас догонят.
– А как еще, кроме того понтона, отсюда уехать можно?
– Никак. Берега отвесные, мост – единственный путь.
– А вдоль русла?
– Провалимся в каверны. И потом, на открытой местности омеговцы нас даже быстрее догонят, чем на улицах. А с винтовкой и бомбой много не навоюем…
– У меня идея! – перебила Эви. – Они разделятся – и мы так же поступим!
Она сунула мне ружье с револьвером и начала расстегивать пряжку на моем ремне.
– Ты чего, подруга?.. – я замолчал, когда она, подпоясавшись кобурами с «шершнями», побежала через палубу.
– Не бзди, я их отвлечь постараюсь!
Она спрыгнула, поправляя сползшую на глаза бандану, и помчалась через площадь. Крикнула, на ходу оглянувшись:
– На другой конец поселка едь, петляй! Догоню!
Я вывернул штурвал, покатив прочь от скважины. Цыганка исчезла за гостиницей. «Зеб» только‑только достиг улицы, когда на площадь вынесся сендер.
Сержант поступил именно так, как мы и ожидали: пустил машину с пулеметом первой, а свой сендер и мотоциклетку (все‑таки она удачно проскочила холмовейник) – сзади по сторонам. Вот только ни я, ни Эви не предвидели, что сержант сам сядет за пулемет.
Впереди был водитель, сзади стоял здоровенный широкоплечий солдат с рваным куском железа в руках, прикрывал им, будто зонтиком, и себя и сержанта.
А тот открыл огонь, как только увидел самоход.
Привстав, он вдавил спусковой крючок, и пулемет застучал, выплевывая короткие языки пламени. Пули ударили в будку скважины, выбивая из камней искры, пошли в сторону, проломили стену дома, обрушили фасад второго – и достигли кормы «Зеба». Я втопил газ.
Сендер повернул за мной, на площадь выскочили две оставшиеся машины, и тут из‑за гостиницы выбежала Эви. Опустившись на одно колено, она разрядила «шершни» в мотоциклистов.
Быстрее всех среагировал сержант – подстреленный водитель еще не выпал из седла, а он уже развернул пулемет.
Пули, превращавшие корму «Зеба» в решето, пошли в сторону, вновь прочертили будку скважины искристой полосой, ударили в фанерную стену дома за ней и достигли места, где находилась цыганка.
Только ее там уже не было – пальнув напоследок в сендер, она сиганула в окно соседнего с гостиницей дома, пробив головой пленку.
Сендер резко свернул и понесся по крутой дуге, а черная машина и потерявшая водителя мотоциклетка столкнулись бортами. Один омеговец с воем выпал из кабины, рядом свалился убитый мотоциклист. Машины встали, рокоча моторами, солдаты сыпанули из кузова. Дальше я не видел – дома скрыли площадь от взгляда.
Я вел «Зеба» на предельной скорости, то и дело рискуя своротить бортом какую‑нибудь развалюху. Дно бывшей реки – не слишком безопасное место. Здесь можно смело разъезжать в легких сендерах, но не в грузовом самоходе. Внизу цепь каверн, тяжелая машина провалится туда. Берега отвесные, а чтобы вернуться к понтону, надо как‑то перехитрить омеговцев, которые рассредоточились по поселку и выдавливают меня к склону. Как проскользнуть мимо них на грузовом торговце?
Да никак.
Далеко позади раздался выстрел, потом еще один. Шум омеговских моторов доносился из‑за домов. Еще пару раз застрекотали и смолкли автоматы, потом все стихло. Эви не показывалась – наверное, бежит сейчас со всех ног по руслу, радуясь, что солдаты заняты глупым доставщиком. А что еще от нее ожидать? Она помогала мне, пока от меня была польза, а теперь спасает свою шкуру.
Неподалеку загудела мотоциклетка. Скоро они все здесь соберутся. Сейчас просто петляют между домами, чтобы я каким‑то чудом не проскользнул к понтону, и постепенно стягиваются сюда. Тем более у них же передатчики в машинах, сержанту легко командовать… А он смельчак: не побоялся сам за пулемет встать и впереди всех ехать. Но и не забыл поставить рядом подручного с листом брони. Смелый и расчетливый… самое опасное сочетание.
Позади взвыл двигатель, я вывернул, объезжая растущее посреди улицы дерево, а потом дома закончились. За поселком парила вонючим дымком небольшая свалка, куда местные сносили всякий хлам и отходы, а дальше был лишь слежавшийся ил да поросший кустиками склон. Высокий, обрывистый.
Я снизил скорость, давя колесами мусор. Кинул взгляд через плечо – машины еще не показались, хотя двигатели ревели вовсю.
А что, если сейчас рвануть вбок, по дуге – вылететь на окраину поселка и сразу к понтону, выжимая из моторов все, что они могут дать…
Другого выхода нет. Я крутанул штурвал, утопив педаль газа, и тут машины показались слева, справа и прямо за кормой.
Пришлось отпустить педаль и повернуть штурвал обратно.
«Зеб» пересек свалку, а преследователи стали объезжать ее, и я выиграл у них немного времени. Правда, ничего толкового не сделал, разве что подвел самоход к берегу, развернул и поставил кормой вплотную к нему. Выйдя из рубки, глянул вверх: склон неровный, земля и камни, кусты, мох. Залезть можно, хотя и трудновато. Впереди поселок, противоположный берег и понтон, влево и вправо уходит русло – холмики, впадины, трещины, норы сурков… и невидимые глазу опасные глубокие каверны под всем этим.
Я встал на носу, положил ствол трехлинейки на ограждение и упер приклад в палубу. Достал револьвер Эви, но передумал и спрятал обратно. Сначала надо из винтовки по ним, а уж когда они совсем близко подкатят, гасить из револьвера. А потом что? Да ничего, на этом все и закончится.
Сендеры обогнули свалку, я уже видел белые бакенбарды сержанта, когда из‑за кучи гнилых досок выбежала Эви. Пригнувшись, она рванулась к самоходу, и я схватился за трехлинейку. Сержант развернул пулемет. Выстрелить не успели ни я, ни он: цыганка на бегу пальнула из «шершней»… и попала во вторую машину.
Удивительно, как ей это удается? Кто ее стрелять учил? Сначала она убила Головатого из громоздкого револьвера и сейчас пробила передние колеса сендера.
Машина свернула, пошла юзом и встала, едва не перевернувшись. Эви бежала. Я выпрямился у ограждения, расставив ноги, вжал приклад в плечо и наклонил голову, быстро водя стволом из стороны в сторону, готовый открыть огонь, как только это понадобится.
Сержант выпрямился, проорал что‑то, второй сендер и мотоциклетка остановились. Я выстрелил, но сержант успел спрятаться.
Эви не стала пользоваться лестницей – подпрыгнула, вцепившись в ограждение, заскребла ногами по борту и выбралась наверх.
– Эй! – выдохнула она. – Заскучал без меня, доставщик?
Я стоял в той же позе. Омеговцы попрятались за машинами и не высовывались.
Эви поглядела на них, на меня и сказала: – Наверх лезем. Бросай тачку, Музыкант. Ну, нету другого выхода, пойми ты!
Я молча выцеливал омеговцев. Эви бухнула под ограждение ремень‑патронташ с кобурами и двумя «шершнями». Затопали ноги по палубе – она побежала к корме. Зашуршала, осыпаясь, земля, зашелестели заросли на склоне.
Из‑за сиденья сендера показалась рука и вцепилась в приклад пулемета. Ствол сдвинулся в мою сторону. Я выстрелил, не попал, но рука исчезла. Я прицелился левее, где двое прячущихся за черным сендером омеговцев приподнялись, вскинув оружие. Одному моя пуля пробила плечо, другой дал короткую очередь из автомата, но промазал и присел обратно.
Опять застучали шаги по палубе.
– Доставщик! – над ухом тяжело задышали. – Ты самый упертый мужик из всех, кого я в жизни встречала! А я много кого встречала, уж поверь!
Взревели три двигателя. Я дернул винтовкой влево, вправо, не зная, в кого палить, выстрелил по одному водителю, промахнулся… Мотоциклетка с черным сендером поехали к «Зебу», возле пулемета стоящей на месте машины снова возникли руки сержанта, мелькнула голова…
Эви размахнулась и бросила бомбу. За миг до этого очередь из пулемета прошила борт прямо под ограждением, и бросок вышел неловкий – железный шар упал слишком близко к самоходу.
Мы ничком повалились на палубу. Русло дрогнуло, земля под «Зебом» просела. Со склона посыпались комья грязи и камешки, стуча, заскакали по палубе.
– Музыкант, ходу отсюда!
Я поднял голову. Машины встали, сержант выпрямился во весь рост позади пулемета, снял пустой короб. Солдат навесил новый, перекинул ленту в приемник. Сержант отклонился назад, слегка присев. Лязгнул затвор.
– Он стволы поднял! Щас обвалится, едем!
Оставив трехлинейку на палубе, я подхватил ремень с «шершнями» и метнулся к рубке, и только успел вбежать в нее, как застучал пулемет.
Загудел двигатель, «Зеб» качнулся. Сверху донеслась барабанная дробь крупнокалиберных пуль, врезавшихся в склон, и низкий гул, когда целый пласт земли поехал вниз.
Небольшая лавина свалилась на корму.
Я повис на штурвале, вывернув его до предела, самоход накренился, немилосердно скрипя рессорами, за передним окном качнулась палуба, по ней покатилась Эви, мелькнула свалка, сендеры, край поселка.
Удар. Затрещала, прогибаясь, крыша над головой. «Зеб» присел на задние колеса, носовая часть поднялась.
Вал земли накрыл корму, струйки ее посыпались сквозь щели мне на голову, а потом самоход утробно охнул движками – и вырвался из‑под обвала.
Земля впереди покрылась паутиной трещин. Палуба накренилась. Сендеры рванули в разные стороны, мотоциклетка затормозила, пытаясь развернуться по очень крутой траектории. Сержант, не успевший пристегнуться, вылетел из кресла, перекатился через пулемет, через головы сидящих впереди, соскользнул по капоту и свалился перед машиной.
Трещина, побежавшая за самоходом, быстро расширялась, стала прорехой, потом расселиной. Она двигалась зигзагами, то замедлялась, то стремительно бросалась вперед, как атакующая змея, настигая нас, подбираясь к задним колесам.
– Тормози! В сторону! Ходу! – всполошенно орала Эви. Сунувшись в рубку, она схватилась за штурвал, крутанула его, я пихнул цыганку плечом, повернул в другую сторону… Тут трещина поднырнула под колеса – и «Зеб» провалился. Несколько мгновений он мчался в потоке земли, потом спереди выдвинулась горизонтальная каменная плита, какой‑то миг мне казалось, что мы врежемся, но машина поднырнула под нее, и небо исчезло из виду.

Глава 7
КУДА НЕ ДОХОДИТ СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ

В темноте возник огонь, приблизился, и стало понятно, что это факел в руках цыганки.
Некоторое время назад мы оторвали от палубы доску, сломали, обмотав концы тряпьем, спрыснули бензином, после чего Эви ушла с одним факелом в проход, ведущий от расселины, где очутился «Зеб».
Очень тусклый дневной свет лился сверху. Недавно на фоне неба появились головы, одну украшали пышные седые бакенбарды. Выстрелов не последовало, омеговцы не разглядели нас в царящей под землей полутьме, а если и разглядели, то решили не стрелять. Пока что они не спускались, хотя могли сделать это. Достаточно раздобыть несколько длинных веревок и привязать за капоты сендеров… Наверное, главарь понимал: снизу мы будем лучше видеть их фигуры, чем они нас сверху, а значит, и попасть нам будет легче.
Больше они не показывались, и Эви ушла на разведку, а теперь вот вернулась, залезла на палубу и доложила:
– Тоннель.
– Что еще за тоннель? – не поверил я. – Не может быть. Какой тоннель?
– Большой, бетонный. – Цыганка махнула факелом, и я отодвинулся, когда с него посыпались искры и клочки обугленной ткани. – Но проехать можно, сам увидишь. Одна фара у тебя разбилась, так я впереди стану, буду освещать.
На носу «Зеба» были две фары, защищенные решетками, одну раздробило при падении, на второй прутья прогнулись, стекло треснуло, но лампа под ним пока работала.
Не хотелось мне въезжать еще глубже под землю, однако делать нечего: или здесь торчи, ожидая, когда омеговцы наконец решатся слезть, или двигайся дальше. Хорошо хоть есть куда двигаться – выбравшись из рубки после обвала, я поначалу думал, что мы вообще застряли намертво.
Эви стала на носу, и я осторожно повел «Зеба» вперед. Дневной свет померк, когда мы въехали глубже под каменную плиту. Никогда не думал, что ниже речного русла могут быть такие обширные проходы. Наверняка они искусственные, что‑то здесь находилось до Погибели, построенное предками. Только зачем они прятали это под рекой? Значит, что‑то у них здесь было секретное…
Теперь плита целиком скрыла небо. Ход плавно повернул, и цыганка махнула факелом.
– Стой. Гляди, что здесь.
Остановив самоход, я спрыгнул, шагнул в дыру, осмотрелся… и правда тоннель. Ход, по которому прибыли мы, шел перпендикулярно к нему. Кто‑то его прорыл, чтобы взорвать стенку этого тоннеля и проникнуть внутрь. Давно, скорее всего, много сезонов назад.
Я сказал, не оглядываясь:
– Мутант его знает, что оно такое. Тоннель под рекой… зачем?
– Разве под рекой? – возразила она. – Ты прикинь, как мы поворачивали – по‑моему, тоннель этот перпендикулярно идет.
Эви встала рядом, подняла факел повыше.
– Погляди, здоровенный какой! Тут даже самоход твой проедет.
Я поглядел вверх, вышел на середину тоннеля, прикинул размеры и вернулся.
– Проедет, но впритык.
В тоннеле голоса отдавались протяжным эхом. Когда мы замолчали, стихло и оно, наступила глухая, давящая тишина, только факел потрескивал. От него шел запах машинного масла, а тоннель пахнул влажной ржавчиной и немного гнилью. Отблески огня плясали на железных стенках, я провел по одной ладонью и нащупал шов – стык между частями, из которых состояла эта громадина.
Вернулся к машине, осмотрел носовую часть. Царапины, вмятая жесть, дыры… будто шрамы и раны на теле. Одна фара разбита, на второй решетка погнута – казалось, что самоход потерял один глаз и укоризненно смотрит на меня вторым, подбитым. Я не сентиментальный, но в порыве чувств похлопал по железному носу. Эх, старина… ничего, я тебя не брошу, выберемся и все залечим, то есть починим.
– Ты думаешь о том же, о чем и я, – объявила Эви.
Я ответил:
– Ну да, а куда нам еще деваться.
– Сможешь тут его провести?
– Смочь‑то смогу, только…
Она подождала продолжения и спросила, шагнув ближе:
– Только что?
– Только куда мы приедем?
– Да неважно. Главное – подальше от омеговцев окажемся.
– Уверена? – вслед за нею я пролез на палубу. – А если они по руслу в ту же сторону поедут? Ладно, все равно больше делать нечего.
– Ну тогда хватит болтать, заруливай, а я впереди пешком потопаю. С факелом да с револьвером. Только ты медленно езжай совсем. Потом, если все тихо, я на палубу опять вылезу. Поглядим, куда эта штука ведет.

* * *

Вскоре Эви наскучило идти впереди, и она залезла на палубу. Я ехал совсем медленно – и так же медленно, уныло тянулось время. Гулко рокотал двигатель, голоса отражались от покатых стен, где‑то журчала вода. Верхняя часть тоннеля находилась всего в двух локтях над рубкой, торчащая там гибкая антенна цепляла бетон и скрежетала по нему, будто стеклом по камню. В конце концов, не выдержав, Эви прибежала с носа, сунула мне факел, залезла на крышу и согнула антенну. Вернувшись обратно, постояла еще немного, потом ей стало скучно – цыганка присела на ограждение в пол‑оборота ко мне и заговорила:
– Упорный мужик этот сержант, а? Двух мотоциклеток из‑за нас лишился, да людей… Слышь, Музыкант, а я тогда твою винтовку того, потеряла. За борт, будем говорить, упустила, когда машина накренилась.
– И совесть тебя из‑за этого не мучает, – сказал я. – Вон веселая какая.
Она пожала плечами.
– Ну, ты ж сам ее там бросил. А потом, видел, как оно все закрутилось… Зато револьвер на месте, – Эви хлопнула по оружию за ремнем. – Три патрона еще в нем. А у тебя вон «шершни»…
Она замолчала, когда громко застонали задние рессоры. Что‑то мелко задребезжало в машинном отсеке, после дизели чихнули пару раз, и один вырубился. Нагнувшись к рулевой стойке, я рванул пусковую рукоять под штурвалом и когда заглохший дизель взревел на всю трубу, громко произнес:
– Пистолетов – два, а патронов к ним у меня всего полтора десятка осталось. Если на нас тут полезет кто‑то, из винтовки отстреливаться было бы сподручнее. А в пистолеты патроны от нее не лезут.
Ничего не ответив, Эви закрепила факел на ограждении и достала револьвер. Усевшись на палубу, стянула с головы бандану, постелила перед собой и принялась чистить оружие.
– Слушай, а почему так: я тебе о себе все обсказала, а ты отмалчиваешься? Чем ты раньше занимался? Или всю жизнь в доставщиках? Когда родился, где? Кто родители твои, ну, папаша хотя бы?
Я достал трубку, придерживая штурвал локтем, набил харьковским табаком, раскурил и выпустил струю дыма в потолок.
– Чего молчишь? – спросила Эви.
– Я с Крыма, там жил в Херсон‑Граде, а после в племя кочевых мутантов из Донной пустыни попал.
– Что, к людоедам?! – поразилась она. – Ну, это круто! А ты тоже того… человечину ел? И как она на вкус? Говорят, сладковатая…
– Они не были людоедами.
– А‑а, – разочарованно протянула Эви. – Жалко. Ну и что еще?
– Да ничего. Пожил у них, потом сюда перебрался.
– А как мутанты обычного человека к себе допустили. Почему… Так, ану стой.
– Что там? – спросил я, выглядывая в окно рубки.
– Стой, говорю, но фару не гаси. – Она снова повязала косынку на голове. – Дверь там, вот что.
Я скинул куртку, положив руку на ремень, не нашел там «шершень», вспомнил, что отдал пистолеты Эви, чтобы почистила, и пошел в носовую часть. Факел догорел, цыганка взяла новый, спрыгнула, разожгла и показала, куда смотреть.
В железной стенке была овальная дверь с толстой резиновой прокладкой по краю. Прокладка местами потекла, будто ее полили кислотой, дверь перекосило в проеме. Эви снизу глянула на меня. Я пожал плечами.
– Дверь.
– Да ты что? Точно – дверь. Надо ее открыть…
– Попробуй, – сказал я. – Но смотри, как оттуда что‑то выскочит.
– Что ж тут может выскочить?
– Не что, а кто. Мутафаг какой‑нибудь подземный.
Подняв факел над головой, как дубинку, она подергала ручку, потянула дверь на себя, потом рванула сильнее – безрезультатно. Я полез вниз, но Эви сказала:
– Нет, стой. В рубке монтировка валяется, тащи сюда.
Вернувшись с монтировкой, я бросил ее спутнице. Она передала мне факел, вернула «шершни» и вставила изогнутый конец инструмента в щель.
– Свети получше, Музыкант.
Я поднял факел выше и выставил пистолет.
– Готов? – спросила она.
– Готов, готов. Ломай уже, не топчись там.
Крякнув, Эви навалилась на монтировку. Заскрежетало, подошвы черных ботинок поехали по железу, цыганка наклонилась вперед, нагнула голову. С хрустом дверь вышла из проема, и Эви, не устояв, влетела внутрь.
Донесся звук падения, вскрик. Я перепрыгнул через ограждение, бросив вниз факел. С пистолетом на изготовку нырнул в дверь – и сразу выстрелил по белой фигуре, маячившей в центре помещения. Эви откатилась вбок, вскочив на колени, открыла огонь из револьвера. Светлый силуэт качнулся. Цыганка вогнала в него две пули, я три, а после крикнул:
– Стой! Не трать патроны!
Она выстрелила еще раз, я шагнул вбок и пихнул ее кулаком в плечо. Эви вскочила.
– Это не человек, – сказал я. – А у тебя патроны кончились.
– Типа не вижу! Мутафаг какой‑то!
– Нет, я имею в виду – оно вообще не живое. Чучело. Или статуя.
Эви с опаской шагнула вперед. Я огляделся – пара стульев, железный стол, шкаф под стеной, рядом незнакомые приборы – и последовал ее примеру.
– Это что еще такое… – протянула Эви, обходя статую в центре помещения. Наверное, ее следовало назвать именно так. Кто‑то смастерил эту штуку из гнутых труб, проволоки, арматуры, скрученных спиралями кусков жести, гаек и болтов. Получилась человеческая фигура, высокая и тощая, с неестественно длинной головой и руками, свисающими чуть не до колен. Все это задрапировали светлой тканью… то есть драными занавесками.
– Ты глянь, из чего глаза у него!
Голову, состоящую из клубка проволоки и согнутых кусков жести, украшали две большие шестиугольные гайки.
В каждую вставлена монета.
Золотая.
– Подожди, не трогай…
Но было поздно – она коснулась гайки. Раздался треск, сыпанули искры, и Эви отлетела от статуи. Качнувшись, та стала заваливаться назад.
– Неприятно быть дурехой? – спросил я и показал на скрученные жгутом провода, идущие от статуи в глубь комнаты. – Предки завещали нам: сначала думаем, потом делаем. Но некоторым думать нечем, потому они сначала делают, потом делают, потом снова делают, потом опять делают… И в конце концов умирают от своих дел.
Статуя упала, брякнув железом о пол, монета выскочила из гайки, покатилась. Я наступил на нее, не спеша поднял, положил в карман и завершил мысль:
– Деньги же достаются тем, кто сначала много думает, а потом быстро делает. Так‑то, красавица.
– То‑то тебя твои думы привели в эту… Туда, куда даже солнечный свет не доходит, – проворчала она, поднимаясь. – Был бы умный – бросил бы свой самоход в Карьере, а не торчал бы сейчас в какой‑то долбаной трубе, под долбаной землей… с какой‑то долбаной, хотя и красивой цыганкой. Она вытянула перед собой руку, задумчиво оглядела скрюченные пальцы, которыми недавно прикоснулась к гайке, и стала разминать их.
Переступив через статую, я прошелся по комнате. Шкаф пустой, только клочки пожелтевшей бумаги на дне, рядом в стену вмонтированы какие‑то древние приборы с надписями на незнакомом языке, левее обрывок плотного картона, на нем часть надписи «…ЛУЧАЕ ЯДЕРНОЙ ОПАСНОСТИ», а больше ничего не прочесть. Сквозь помутневшее от времени стекло в окошках датчиков едва виднеются стрелки и шкалы. Под ними ряды круглых кнопок и маленькие черные рубильники.
– Глянь, Музыкант.
Эви стояла у стола, поправляя сбившуюся набок бандану. Подойдя, я увидел большую книгу с надписью: ЖУРНАЛ СЛУЖБЫ КОНТРОЛЯ.
– Из этой комнаты, значит, следили за тем, что в тоннеле, – заключила Эви.
Она попыталась раскрыть журнал, но обложка под пальцами рассыпалась в пыль.
– Служба контроля, – повторил я. – Ну ладно, а это тогда что такое?
Мы повернулись к упавшей статуе.
– Идол, – уверенно сказала цыганка и подошла ближе. – Типа алтаря, на котором молятся.
– На алтаре жертвы приносят, а не молятся, знаток.
– Правильно. Вот тебе и жертва, – ногой она выкатила из‑под ткани маленький череп. – На полу лежал. А ты и не заметил, да? Слишком много думаешь потому что, думы тебе глаза застят. Так, чем же это дело выколупать… А ну‑ка, ну‑ка…
Эви вышла наружу, а я присел на корточки возле черепа и потрогал его стволом пистолета. Детский. Или, может, небольшого человекообразного мутанта… нет, скорее все же детский. Я огляделся исподлобья. В башке статуи потрескивало, из нее вылетали искры, рассыпались по полу и гасли. Глухая заброшенная комната, прилепившаяся к бетонному тоннелю под руслом реки, а в комнате этой – идол и детский череп. Неприятное место, зловещее какое‑то. Выпрямившись, я пошел вдоль проводов. Они изгибались, уходя за шкаф, и там ныряли в дыру над полом. Темная, узкая, но человек, пожалуй, пролезет.
Раздались шаги, и цыганка вошла в комнату с отверткой, рукоять которой я когда‑то для изоляции обмотал веревкой. Присев возле идола, выколупала монету, покатала на ладони и спрятала в карман.
– Целый золотой, Музыкант! Жаль, не московской чеканки, но все равно… Да я теперь, считай, богачка. Ну, почти. Что там?
– Дыра, – пояснил я. – Туда провода уходят. Пролезть в нее можно. Только…
– Только мы туда не полезем, – заключила Эви. – Я хоть думать, как вот ты говоришь, не умею, зато у меня инстинкты женские хорошо развиты. Они мне любые думы заменяют. И они мне говорят: не лезь в эту дыру, сестрица Эви, мертвой станешь.
– Болтовня у тебя хорошо развита, а не инстинкты, – возразил я, поднимая голову. В потолке был люк, когда‑то от него шла раздвижная лестница, теперь остались лишь обломки штанг. А сам люк заварен толстой железной решеткой.
– Поболтать я тоже люблю, есть у меня такой инстинкт, – согласилась цыганка. – Называется: инстинкт языкочесания. Но сейчас дело не в этом, а в том, что и там нам не пролезть…
Ее прервал шум за дверью.
Когда мы выскочили наружу, я присел под бортом самохода с факелом и «шершнем» в руках, а Эви спряталась за моей спиной с монтировкой. Тонкий, на грани слышимости, писк, хлопанье над головой…
Переглянувшись, мы сказали одновременно:
– Мыши.
– Летучие, – добавила Эви. Выпрямилась и отерла испарину со лба. – Которые, будем говорить, летают. И пищат, гады. Фух, я аж вспотела…
Хлопанье смолкло, и я полез на палубу.
– А в комнату эту вернуться не хочешь? – спросила цыганка. – Осмотримся, может, еще…
– …Денег найдем, – заключил я, перебираясь через ограждение. – Нет там больше никаких монет. Едем.
– Откуда знаешь, что нет? – спросила она вскоре, когда «Зеб» малым ходом двинулся по трубе. – Это тоже тебе твои думы подсказали?
– А откуда им взяться? Идола поставили не те люди, которые когда‑то этот тоннель построили и работали здесь, а кто‑то другой, недавно… Ну, относительно недавно. Кто‑то, кто тут или где‑то неподалеку поселился уже после Погибели. Ну, и с чего бы им монетами разбрасываться? Они золотом своих идолов украшают, а других статуй в той комнате не было.
– Значит, надо еще идолов найти. Есть у тебя патроны к моему револьверу? Нету? Тогда давай мне один «шершень». Хотя оно, конечно, не такая это солидная вещь, как револьвер мой, ну да ладно.
Я отсчитал четыре патрона, дал ей пистолет и добавил:
– Ты палишь не думая, а инстинктивно, сама говорила. На твои инстинкты патронов не напасешься.
Эви зарядила оружие и уселась на носовом ограждении.
«Зеб» ехал дальше. Фара иногда принималась мигать, громко жужжа, каждый раз я боялся, что сейчас лампа под разбитым стеклом вырубится, но пока что она горела. Я достал гармошку, когда в голову пришла мелодия. Стал наигрывать… Нет, что‑то не то. Прогоревший факел погас, Эви бросила его под колеса, сунула пистолет за ремень и ссутулилась, упершись локтями в колени, подперла кулаками подбородок. Не отпуская штурвал, я прикрыл глаза. Представил себе этот тоннель глубоко под землей, полный застоявшегося воздуха и гулких звуков… Ага! Мелодия возникла будто сама собой, вынырнула из темноты. Я заиграл. Одновременно в голове появились и слова.
Я играл, мысленно декламируя их. Цыганка сначала подняла голову, потом распрямила спину и обернулась, слушая, и когда я закончил, сказала:
– А хорошо получилось! Нет, правда. У тебя талант, Музыкант, недаром тебя так прозвали. Я вот сейчас будто и впрямь этот тоннель увидела.
– Это все потому что, ты на него как раз смотришь, – пояснил я.
– Да ладно, не в том дело! Ты именно… именно музыкой смог картинку создать, никогда б не подумала!
Я скромно молчал.
– Как такое вообще может быть? – продолжала она удивляться. – Ведь слов не было никаких… Как возможно, чтоб музыкой, ну то есть, будем говорить, звуками всякими бессмысленными, столько этого… смысла передать? Картину целую, и еще настроение… Слушай, а Погибель сможешь так же… ну, изобразить?
– Погибель… – повторил я.
– Ага.
– Для этого надо знать, что оно такое.
– И что же оно, по‑твоему, такое?
– В том‑то и дело, что не знаю. Я когда‑то интересовался ею, но никто толком ничего сказать не мог. Монахи говорят: воинство зла сошлось в последней битве с армией добра…
– Ну, это ерунда, – покачала она головой.
– Не знаю, наверное. Другие что‑то про всеобщую войну с использованием каких‑то тяжелых ракет рассказывают. Третьи про странных существ, которые вроде как из ниоткуда появились и уничтожили технику предков…
– Ага, так может, эти существа на платформах и летают? – Эви замолчала, когда я поднял руку, показывая вперед. Оглянулась и вскочила, схватившись за пистолет.
С верхней части трубы свешивался слизистый сгусток. Толстый, влажно поблескивающий в свете фары. На нем медленно вспухали и лопались темные пузыри.
– Ой, ё! – Эви подняла «шершень». – Это что за пакость? Инстинкты мне говорят: вроде кто нагадил и прилепил это дело к потолку.
– В тоннелях не бывает потолка, в них своды.
– Да какая разница!
– Не вздумай стрелять в него, – я втянул носом воздух. – Слышишь? Опусти ствол! Оно и так пахнет, а если пуля попадет, вообще развоняется… И неизвестно, что оттуда полезет.
– Полезет? Ты че, думаешь, там внутри есть что‑то? Или кто‑то?
– Я думаю, это кокон. Главное, чтоб крыша рубки его не зацепила.
Это и не понадобилось – кокон зашевелился сам собой, на конце его лопнул большой пузырь, а потом он раскрылся, будто цветок.
Эви бросилась к рубке, закрыв голову руками. Из кокона выплеснулся темный поток.
Захлопало, зашуршало, и я разглядел сотни черных тел размером с мизинец. Летучие мыши, суматошно взмахивая перепончатыми крыльцами, рванулись во все стороны, некоторые стремительно падали к палубе и тут же взлетали, другие неслись вплотную к верхней части туннеля. Эви заскочила рубку, пригнулась, глядя в переднее окно. Я присел. Несколько мышей влетели внутрь, одна метнулась к цыганке, ударилась о голову – если б не бандана, запуталась бы в волосах – шмякнулась о стенку и с тонким, едва уловимым писком вылетела наружу. Другая бросилась мне в лицо, я упал на бок, перекатился, сорвал с крюка на стене шляпу и нахлобучил на голову.
– Ах ты тварюка! – заорала Эви, размахивая «шершнем». – Укусила меня, паскудина перепончатая!
Неуправляемый «Зеб» ехал дальше, все новые мыши влетали в рубку. Одна метнулась ко мне – взмахнув рукой, я случайно перехватил ее в воздухе. Тугой горячий комок забился в кулаке, я разглядел крошечную злобную мордочку, черные глаза‑бусинки и присоску вместо рта. Она раскрылась, из центра вылезли клыки‑иглы. Я сжал мышь, хрустнув косточками, раздавил и отбросил.
– В шкаф! – заорала Эви и бросилась туда, стреляя на ходу.
Когда я влетел внутрь, цыганка рукоятью пистолета сбила с моей спины мышь и захлопнула дверцу. Прикрученный к стене рубки оружейный шкаф был высоким и узким. Поместились мы в нем с трудом – стояли в темноте плечом к плечу, прижавшись спинами к задней стенке, дверцы оказались так близко, что мы почти касались их носами, и за дверцами этими бесновались мыши. Писк, хлопанье, стук… Шкаф дрожал, когда твари бились в него.
– Самоход едет? – громко прошептала Эви.
– Едет. Я даже штурвал не успел зафиксировать.
– Так надо наружу как‑то… Что же делать?
– А что тебе говорят твои инстинкты?
Она помолчала.
– Говорят: стой здесь и не рыпайся, дуреха. Не вздумай наружу лезть, а то мы ничего не гарантируем. А тебе что говорят твои думы?
– Примерно то же самое. Только более умно это излагают.
– А если я по стволу в каждую руку возьму и стану стрелять? – предложила она. – Дверь распахиваем, ты к штурвалу своему бежишь, я в мышей палю, ты его фиксируешь – и сразу назад. Как вбегаешь, я дверь прикрываю… Инстинкты мне вот такое подсказали.
– А давай наоборот? – предложил я. – Мои думы так мне советуют.
– Ага, а то что я к твоему фиксатору ни разу не прикасалась и могу не так его повернуть как‑то – на этот счет они молчат?
– Молчат, потому что там обычная защелка. Ее даже пылевой сурок не сможет как‑нибудь «не так» повернуть.
Шум не смолкал, шкаф дрожал, дверцы перед лицом дергались. Одна стала приоткрываться, внутрь просунулась сморщенная мордочка, и звуки снаружи стали громче. Эви ткнула в мышь стволом, а я дернул дверь на себя, закрыл плотнее.
Она сказала:
– Не, Музыкант, это ж твой самоход, твой штурвал, твой фиксатор. Кто я такая, чтобы тут распоряжаться? Я ж в гостях здесь. Инстинкты мне не велят так нагло себя вести на чужом самоходе. Если кому наружу и лезть, так тебе. Я понимаю, ты хочешь женщину вперед пропустить, но сейчас не время для вежливости.
Раздался приглушенный скрежет, и я сморщился.
– Что это? – спросила Эви.
– «3еб» бортом по бетону скребет.
– Плохо дело.
– Ага.
– А вот если…
Самоход качнулся – и скорость увеличилась.
– А это что такое? – удивилась она.
– Не знаю.
– Может, мыши на газ нажали?
– Ага, и рукоятку скоростей повернули. Умные мыши попались, толковые.
– Так на то и мутафаги… слушай, а палец болит у меня сильно.
– Какой палец?
– За который укусили, – в темноте раздался шорох, стукнул о стенку пистолет, и цыганка добавила: – Э, да он опухает! То есть уже опух! Как сосиска… И горячий!
– Плохо, – сказал я. – Это значит, у них в зубах яд какой‑то.
Хлопанье крыльев и стук начали стихать, – а «Зеб» поехал еще быстрее.
– Как – яд? – заволновалась она. – Так если я теперь…
– Туннель в уклон пошел, – перебил я. – Вот почему скорость больше. Но зато мышей вроде меньше стало.
– Палец, мой палец… – причитала Эви, не слушая.
Хлопанье крыльев почти стихло, дверцы шкафа больше не тряслись от ударов.
– В клыках у этой гадины яд, точно, и она мне в любимый безымянный палец левой руки своими клыками засандалила…
«Зеб» поехал еще быстрее, и в щель между дверцами проник свет. Мигнул, когда сквозь него пронеслись быстрые тени. Последние мыши покинули кабину.
– Теперь, может, всю руку придется отнимать. А вдруг я вообще умру… Что это такое?
Распахнув дверцу, я шагнул наружу.

Глава 8
ЧУЖОЕ ОРУЖИЕ

Мы окинули взглядом зал. Очень большой – помещений таких размеров я еще, пожалуй, не видел – и весь из бетона.
– Ну и высокий потолок здесь, – сказала Эви. – Наверное, летающая крепость Гильдии поместится.
– Что за летающая крепость? – спросил я.
– У, это наше секретное оружие новое. Никому не говори, что от меня про него слышал, а то придется тебя убить. Меха‑Корп нам как раз с ним помогал, потому небоходы такие любезные сейчас с Арзамасом, послали даже меня разузнать, не нужна ли помощь против омеговцев. Во… отпух мой палец обратно и шевелится уже почти как нормальный.
Я достал пистолет. Наши голоса эхо разносило по залу. В дальней его стене были раздвижные железные ворота, за которыми виднелся второй зал. Там что‑то белело – нечто высокое, размером этак с трехэтажный дом, очертаниями смутно напоминающее человеческую фигуру.
Стена справа была скошена под приличным углом наружу; вдоль скоса от пола до квадратного проема в далеком потолке тянулась толстая рельса‑направляющая. Внизу к стене примыкала укрепленная железными уголками бетонная плита, которая, как я понял, могла двигаться вдоль рельсы. На подъемник вел пологий пандус, такой широкий, что по нему въехал бы даже «Зеб», а на плите виднелась стойка с пультом управления. Сбоку лежала толстая бухта кабеля.
Сложив руки на груди, Эви сказала:
– Если на эту платформу самоход твой поставить на кнопочку там какую‑нибудь нажать, так он вверх подымется, а там проход, видишь? Так и вернемся на поверхность.
– Ага, только подъемник наверняка давным‑давно обесточен, – возразил я. – Силовой кабель вон лежит, но подключить его теперь некуда.
Мы повернули головы влево, и Эви добавила:
– Что это за штуковина такая, а? Похожа на летательный аппарат, но в Гильдии таких нет.
– Ни у одной только Гильдии леталки имеются.
– Да ну? И у кого ж ты еще их видал?
– Например, у одного перевозчика знакомого. Доставщика.
– Авиетка у доставщика? – удивилась Эви. – Я думала, вы все только на машинах разъезжаете.
– Нет, он на дирижабле летает. И даже не на дирижабле, а на термоплане.
– А! – она кивнула. – Ставро?
– Другой. Карлик, Чаком зовут. Он мне говорил, что его как раз Ставро научил, как термоплан сделать. Но, конечно, эта штука на «Каботажник» Чака совсем непохожа.
Слева в потолке зала был пролом, сквозь который сюда и упал летающий аппарат. Выглядел он как вытянутая серебристая капля примерно в половину меньше «Зеба», с круглым фасетчатым колпаком фонаря в носовой части. Аппарат лежал под стеной, сложенной из огромных бетонных плит. Он неприятно напоминал насекомое, хотя понять чем именно я не мог – с виду ничего такого насекомьего в нем не было.
– Вот же штука какая удивительная, – пробормотала Эви. – Ясно, что после Погибели никто такое не… Неужто предки подобное делать могли?
Я покачал головой:
– Как‑то не похоже. Я остатков древней техники много видел, самолетов всяких. Да половина наших машин из старых деталей состоит. Вон даже «Зеб» мой… Совсем это не смахивает на то, что предки делали.
– А вокруг него видишь, что лежит?
Конечно, я видел. Машину окружали разложенные большим аккуратным кругом черепа. Вернее – полукругом, ведь летательный аппарат свалился под стеной. Похожи на человеческие, но слишком маленькие. Вокруг каждого был выложен треугольник из костей.
– Слушай, какие‑то мелковатые они, – заметила цыганка.
– Это детские. Или мутантских детенышей.
Она поежилась.
– Так что, пошли, глянем на эту штуку? Видишь, в фонаре там просвет? То ли он разбился при падении, то ли раскрылся…
Цыганка переминалась с ноги на ногу и неуверенно похлопывала по рукояти «шершня».
– Что с тобой? – спросил я, направляясь к аппарату. – Конечно, надо на это поглядеть, а как же?
– Ну да, понятно, – промямлила Эви, шагая за мной. – Но какое‑то оно… Какое‑то беспокойство вызывает. Неприятная штуковина, ты сам, что ли, не видишь? Вроде овод такой большущий без крыльев… Слепень…
– Чушь, – отрезал я. – Не похоже оно ни на овода, ни на слепня.
– Да‑а, а чего ж тады, Музыкантик, ты «шершню» своему курки взвел?
– Машинально.
– Ага, хорошая у тебя машинальность, продуманная.
– Что от меня хочешь? Штука эта вправду как‑то так выглядит… угрожающе. И еще… ну… – пытаясь подобрать нужное слово, я щелкнул пальцами.
– Не по‑нашенскому, – объявила Эви.
Я кивнул.
– Чуждо, да. Будто не люди ее сделали.
Мы приближались к аппарату. На ходу я обернулся: «Зеб», выглядевший каким‑то сиротливым, брошенным, стоял там, где тоннель примыкал к залу. Одна фара под выпуклой решеткой разбита, другая треснула… Эх, досталось ему в последнее время, и, главное, неизвестно, как самоход наверх поднять. Самим‑то можно забраться по той штанге‑направляющей, которая вдоль скошенной стены к проему тянется, но что с машиной делать?
В зале стояла тишина. Приблизившись к аппарату, мы услышали тихое потрескивание и писк, доносящиеся из кабины под фасетчатым колпаком. Машина, должно быть, свалилась носовой частью книзу – спереди она была раздроблена. В том месте, где серебристое покрытие смялось, из трещин выступили ртутные капли и пузырящаяся металлическая пенка, похожая на серебряное желе, будто внутри аппарата были не механизмы и электроника, а нечто иное, напоминающее скорее внутренности живого существа, чем искусственно созданного устройства.
– Ты видишь? – Эви схватила меня за рукав. – Оно как кровь… нет, как эта… лимфа!
Серебристые капли, падая на бетон, растекались густой зеркальной лужицей, с поверхности которой сочился дымок. Мы подошли ближе. От машины пахло озоном – такой запах бывает после сильной грозы – а еще чем‑то… как там выразилась цыганка? Чем‑то ненашенским.
– Фонарь не разбился, а открыт‑таки, – заметила она.
В передней части колпака из мутно‑прозрачного материала, похожего на толстое матовое стекло, была широкая прореха. Но не дыра – составляющие колпак пятиугольные плитки‑фасеты сложились, как бы въехали одна в другую, открыв проход в кабину. От аппарата шло тепло, из‑под фонаря доносилось стрекотание, едва уловимый писк и щелканье.
Обхватив себя за плечи, Эви шагнула между двумя черепами и остановилась.
– Что такое?
Она молчала. Шагнув следом, я пересек какую‑то невидимую границу – будто прошел сквозь огромный мыльный пузырь, внутри которого был заключен аппарат. В ушах тонко зазвенело, мгновенно пересохло во рту, а еще у меня вдруг задергалось веко. Несколько раз с усилием сглотнув, я попятился… Слабый хлопок, волна мелкой дрожи, пронзившей пространство – и снова все нормально, звона нет, веко больше не дергается.
– …мать! – донеслось сбоку.
Я повернулся. Вышедшая назад из круга черепов Эви держалась за голову и вращала глазами.
– Ты тоже ощутила? – спросил я.
– Тоже?! – Она зажмурилась и похлопала себя по ушам. – Это ты «тоже ощутил», Музыкант, а я так ощутила – до конца жизни наощущалась! Меня вроде в трубу железную засунули и по ней ломом как жахнут! Это что за, мать его, хреновина такая вокруг этой… этой серебристой хреновины?
– Какое‑то поле, – предположил я. – Ну типа, как сказать… излучение, что ли? Наподобие электромагнитного, только другое. Может, движок, то есть силовая установка этой машины так на наши мозги действует?
– А что, если радиация?! – ахнула Эви. – Может, от нее в ушах звенеть и башку крутить? Что, если мы теперь эти… облученные как распоследние симбиоты с‑под Минска и помрем скоро?
Я покачал головой и снова шагнул сквозь невидимую стену. Опять волна дрожи, звон… Став в пол‑оборота к спутнице, сказал:
– В «Зебе» колба с радо‑порошком. Он бы радиацию засек на таком расстоянии, тут что‑то другое.
Собственный голос внутри накрытой непонятным полем области показался глухим и каким‑то чужим.
– Так ты идешь?
Эви шагнула за мной. Вздрогнула, вскинув руки, прижала пальцы к вискам. Сделала еще шаг. Еще. Лицо мучительно сморщилось, она зажмурилась и вдруг покачнулась. Снова шагнула вперед. Из одной, потом из другой ноздри побежали струйки крови. Цыганка громко втянула воздух носом, выдохнула, хлюпнув красными пузырьками – и быстро попятилась.
Когда Эви вышла за границы излучения, смуглое лицо ее было совсем бледным.
– Нет, – сказала она. – Не могу. Твой организм, доставщик, лучше это переносит, а у меня инстинкты бунтуют. Иди сам, мне потом расскажешь, а я пока подъемник и те ворота проверю. Что там за ними белеет такое странное? Надо глянуть.
– Ладно, – сказал я, бросил ей свой пистолет. – Патроны не трать попусту.
И повернулся к аппарату. Чем ближе я подходил к нему, тем сильнее становилось ощущение, что пространство давит на меня, сжимается со всех сторон. Наверное, примерно такое же чувство бывает у человека, если он поглубже нырнет в воду. Только здесь не было воды – обычный воздух, которых почему‑то сгустился, стал плотным и вязким. Впрочем, когда я приблизился к аппарату вплотную, давление исчезло, звон смолк вместе с дрожью и сухостью во рту, а из ушей будто вытащили ватные заглушки. Я оглянулся – Эви с «шершнями» на изготовку пересекала зал, приближаясь к подъемнику – и положил ладонь на покатый борт аппарата.
Он был теплый и гладкий – как‑то очень уж чересчур, непривычно, даже неприятно гладкий. Из прорехи в колпаке (теперь я видел, что нижние фасеты действительно въехали одна в другую, открыв ход) шел жар, как из недавно погасшей печки. Колпак находился примерно на высоте моей груди. Я пригнулся, сунув внутрь руку, заглянул, потрогал колпак – материал, из которого тот состоял, слегка пружинил под пальцами – потом снял куртку, положил ее на пол возле сплющенного гармошкой носа и полез внутрь.
Кабина оказалось сферической. Она тоже состояла из пятиугольных фасет, внизу серебристых, вверху – прозрачных. Я присмотрелся – ну точно, колпак с кабиной, на самом деле, единое целое, то есть это вроде шара такого, примерно на две трети утопленного в корпус летающей машины, верхняя часть которого может раздвигаться.
А в нижней части были приборы. И меньше всего они напоминали оборудование, созданное человеческими руками… хоть до Погибели, хоть после. Изогнутые покатые панели, где светились пятна разных цветов, кривые тонкие рычаги, похожие на металлические ветки деревьев, вытянутые каплевидные сгустки. И ни одного угла или острой грани, ни одного резкого изгиба – только плавные закругления, покатые наросты и выемки.
Но самым удивительным был человек, сидящий посреди рубки во впадине, заполненной каким‑то вязким полупрозрачным веществом с ртутным отливом. Или не человек? Обычно у людей не бывает такой белой кожи, такого длинного узкого лица с выступающей челюстью, таких тонких розовых губ и круглых ярко‑желтых глаз, похожих на золотые монеты. Но зато у людей обычно есть брови и ресницы – а у этого, в кабине, они отсутствовали напрочь.
Волосы у него были длинные, прямые, серебристо‑белые – совсем как у меня, если их не по‑красить.
Я едва не ахнул, увидев шевелюру пилота, поднял руку и провел по своему затылку, пропуская пряди между пальцами. Что это значит?! Нет, у меня не такая белая кожа, да и глаза светло‑синие, а не золотисто‑желтые, но… Мы так похожи! И почему Эви не смогла пройти сквозь поле этого странного аппарата, а я смог?
Я замер, разглядывая мертвеца в кабине. Мой отец – Август Сид, легендарный основатель Херсон‑Града, моя мать – дочь вождя кочевого племени из Донной пустыни, я сам – мутант с двумя сердцами… А кто этот белолицый в кресле?
Единственное, что приходило в голову: он упал с одной из небесных платформ. Хотя этот аппарат – явно не платформа, они гораздо больше и формой напоминают диски с волнистыми краями. Мутант побери, да они же просто огромные – мы видим их, летящих в облаках, а эту штуку на подобном расстоянии ни за что не заметить! Тут я припомнил рисунок в древней книге, которую показывал мне Орест, мой давно погибший учитель. Там был изображен древний корабль, построенный предками. Очень большой корабль. И над его бортами висели несколько лодок. Я тогда удивился и просил у Ореста, что это значит, а он ответил, что лодки, возможно, предназначались для спасения людей, если с большим кораблем что‑то происходило и он начинал тонуть.
Что, если этот аппарат – нечто подобное? Воздушная лодка, спасательная или разведывательная, прилетевшая с платформы и по какой‑то причине потерпевшая крушение?
Если так, то белолицый – один из сверхтаинственных обитателей небесных платформ, которые парят там вверху, далекие и непостижимые…
Мой покойный учитель их называл доминантами. Выходит, я вижу одного из этих доминант? Неужели у них у всех серебристые патлы?
Но при чем тут я? У меня волосы такие же, но моя мать – из кочевого племени, а мой отец – легендарный Август Сид…
Хотя откуда я знаю это?
Ну просто потому, что мне так сказали. А откуда еще ребенок может знать, что его родители – именно его родители, то есть родили его? Хотя насчет матери это точно известно, ведь мы похожи: форма носа, изгиб бровей, разрез глаз. Но вот отец…
Нет, но ведь этот тощий тип не мой папаша, правда? Возрастом не подходит. Хотя определить его возраст было затруднительно: когда я только влезал в кабину, то решил, что мертвец достаточно молод, хотя и постарше меня, а теперь казалось, что он совсем старик. Хотя лицо не морщинистое, кожа гладкая и бархатистая. Да нет, какой там старик – он мне ровесник! Впрочем… я шагнул в сторону, разглядывая его профиль – впрочем, когда присматриваешься, чудится, что совсем старый, развалина, а не человек.
При падении аппарата это лишенное возраста белолицее существо не вылетело из кабины только потому что его удержало в круглой впадине наполняющее его вязкое вещество. Одет доминант был в светлые просторные одежды из гладкой легкой ткани. Худые, белые, с неестественно длинными пальцами руки лежали на покатых выступах по краям впадины. На запястьях проступали синие вены, а еще я увидел тонкие голубые жилки на лбу, на скулах и тонкой шее… Очень густая сетка кровеносных сосудов залегала под туго натянутой белой кожей. Левый рукав разошелся по шву, в прорехе на бицепсе виднелись три пары красных бугорков, будто поджившие ранки.
Он явно мертв, но запаха разложения нет. Что, интересно, его убило? Я приблизился и осторожно опустил руку в полупрозрачную ртутную субстанцию. Она была температуры тела и едва ощутимо покалывала кожу… будто статическим электричеством. Когда рука сдвинулась, вдоль кожи побежали искорки. Я замер – они сразу погасли. Вновь шевельнул рукой – вещество заискрило опять.
Я ощупал грудь доминанта слева. Потом справа, сердце не билось, и проверить, одно оно там или два, можно было только вскрыв грудную клетку, чего я делать не собирался.
На панелях вокруг мертвеца мигали пятна света, внутри трещало и стрекотало, будто там прятался целый рой насекомых. Человеческая техника издает совсем другие звуки.
Здесь было очень жарко, причем, как мне показалось, с момента моего появления температура увеличилась. Поняв, что горячий воздух идет откуда‑то снизу, я обошел впадину с доминантом. Из вогнутой стены кабины за ним выступал гудящий агрегат с большими металлическими катушками, раскаленными до вишневого цвета. Они натужно рокотали; на полу под агрегатом валялись пятиугольные фасеты – наверное, отлетели при ударе.
Стало еще жарче. Когда я подошел ближе, что‑то мигнуло, и катушки зарокотали громче. В раскаленных сердцевинах запульсировал багровый свет – они будто отреагировали на мое появление. Я стащил рубаху, попятившись, бросил ее наружу сквозь прореху в колпаке и вернулся к мертвецу. Под выгнутой стеной слева от впадины был столик, похожий на цветок – тонкая белая ножка, расширяющаяся кверху, плавно перерастала в круглую столешницу. На ней лежало устройство размером с мою руку: овальный выгнутый лист бледно‑желтого цвета, с короткой трубкой, выступающей из одного конца. Лист состоял из узких продольных сегментов, как тулово большой личинки.
Хмурясь, я подошел ближе. А трубка – это что, оружейный ствол? Но как такую штуковину держать в руках? Или в желоб надо вложить руку запястьем в сторону ствола? А где спусковой крючок, магазин, цевье?
Катушки гудели, воздух плавился и дрожал, по моему лицу поползли капли пота. Я шагнул к столику, и тут на поверхности желтой «личинки» мигнуло пятнышко цвета. Там словно включился какой‑то датчик, только свет загорелся под гладкой поверхностью, а не на ней.
И такое же пятно мигнуло на моей груди. Едва не подскочив, я прижал к ней ладонь. Круглый, похожий на шайбу генератор силовой брони, глубоко погрузившийся в мою плоть, едва заметно дрожал. Зеленоватый свет то разгорался, то гас на его поверхности – и в такт ему мигал огонек на «личинке».
Я сделал еще один шаг, и они замигали чаще. Осторожно протянув руку, коснулся оружия (почему‑то я был уверен, что это именно оружие) указательным пальцем.
Бледно‑желтая поверхность была мягкой, немного шершавой и холодной. Я скосил глаза на свою грудь. На круглой плоскости то угасая, то разгораясь, кружилась спираль зеленого света. По коже вокруг генератора бежали мелкие капли пота. Ну и жара здесь! И ведь она усиливается с каждой минутой.
Мой генератор и аппарат тихо защелкали в такт.
И что все это значит?
Я решил, что хватит бессмысленно топтаться тут и сунул левую руку в желоб.
Изогнутый бледно‑желтый лист дрогнул, встрепенулся, как живой, и сомкнулся на руке от локтя до запястья, выпустив из краев три пары изогнутых тонких когтей. Я отшатнулся, вскинув руку. Когти вонзились в кожу, мгновение боли – и они целиком погрузились в нее.
– Эй! – Я схватился за сжавшую руку мягкую черную трубку и попытался отодрать. – Отцепись!
Но эта штука прилипла намертво. Сначала было больно, из шести ранок даже выступили капельки крови, но боль быстро прошла, и я ощутил легкое покалывание под кожей. Там что‑то двигалось! Будто шесть тонких змеек извивались под ней, удлиняясь, тянулись вдоль плеча… к шее, вверх… Левое ухо заложило, и я вскрикнул, схватившись за шею. Что‑то чужеродное двигалось внутри меня, змеилось под кожей, тянулось к моему мозгу – все выше и выше. Оно нырнуло под челюсть слева, исчезнув под костью. Заныли зубы, потом один продрала жуткая боль – должно быть, нити зацепили нерв – и жутко заныл левый глаз. Веко задергалось.
Скалясь, тихо постанывая и тряся головой, я попятился. Заболела грудь, я поглядел на нее – оказывается, не все шесть нитей вытянулись кверху, одна пошла от плеча наискось вниз, змеясь под кожей, достигла генератора силовой брони.
В моей голове громко щелкнуло.
– Музыкант! – донеслось из глубины зала. – Осторожно, здесь…
А потом наступила полная тишина. Мир на мгновение померк, и когда возник снова, контуры всех предметов вокруг были очерчены тонкими световыми линиями.
Ахнув, я отшатнулся, повернулся кругом. Однажды мне доводилось видеть голограмму – кусок стекла, внутри которого была объемная картинка. Сейчас я будто попал внутрь такой голограммы.
Что‑то зажужжало. Запикало.
Тихий бесполый голос произнес в моей голове:
Обнаружен новый нейрологический центр. Произвожу установку системы. 
Жужжание усилилось.
– Кто это говорит? – спросил я.
Для коммуникации не требуется издавать звуки, достаточно связно оформленных мыслеформ. 
– Кто это?!
Жужжание усилилось. Застрекотал генератор силовой брони, и голос произнес:
Обнаружено дружественное устройство… Поиск в базе данных… Устройство идентифицировано… Произвожу установку системных драйверов… 
Для пробы я сделал шаг сквозь наложенную на окружающее световую модель. Мерцающие линии оплыли, дрогнули, на несколько мгновений модель перестала четко повторять контуры всех предметов, потом сместилась – и снова полностью наложилась на окружающее.
Нежелательное динамическое смещение. Разрешите контроль над нейрологическим центром с целью пресечения динамических смещений вплоть до полной установки системы? 
– Не разрешаю! – выкрикнул я. На всякий случай несколько раз повторил мысленно «Не разрешаю!» и зашагал к проему в колпаке. Жара сделалась совсем невыносимой. На ходу вытянул перед собой руку – и обомлел. Овальный лист полностью слился с моей кожей, как некогда генератор силовой брони. Теперь определить, что на руке от локтя до запястья надета эта штуковина, можно лишь, если вытянуть перед собой обе конечности и внимательно рассмотреть – левая казалась немного толще правой… но совсем немного. Торчащая из «личинки» тонкая плотно прилегала к тыльной стороне запястья, заканчиваясь в том месте, где сгибается кисть, и была почти не видна. Особенно если рубашку нацепить…
Системные драйверы установлены,  – произнес голос в голове. – Продолжается установка операционной системы. 
Нагнувшись, я полез наружу.
Устройство «Силовой Доспех» включено в конфигурацию внешнего оборудования и готово к работе. 
– Оно и раньше было готово к работе, – проворчал я, опустив ноги на бетонный пол зала.
Голос откликнулся:
Обнаружено изменение топографии физической среды. Перенастройка… Просьба прекратить динамические перемещения вплоть до полной установки операционной системы. 
Все вокруг мигнуло, и световая модель окружающего раздвинулась, включив в себя весь зал.
От ворот на другом его конце ко мне спешила Эви. На бегу она махала рукой, и я пошел ей навстречу, подхватив рубашку с курткой.
Опасность!  – заволновался голос. – Приближение носителя! Возможная агрессия! 
– Да нет, это не… – начал я.
Произвожу доналадку системного оборудования. Система работает в безопасном режиме! Отсутствует перевод в средний и глубинный слои ментальности! Поражение не больше одной цели! 
Эви была уже рядом.
– Слушай, там еще одна статуя, только здоровенная, – начала она. – Такое чучело во всем белом. И вокруг мутанты, прикинь? Они на нее молятся.
Произвести поражение цели? 
– Отставить! – крикнул я.
– Что? – нахмурилась Эви.
– Ничего, я просто… Мутанты, не мутафаги?
– Ну, они на людей смахивают, но такие… – Эви повела рукой в воздухе. – Короче, с ними точно за жизнь не поболтаешь, дикарского вида совсем. Но идола они себе отгрохали – загляденье.
– Он в белом во всем? – переспросил я, припоминая мертвеца в кабине. – Слушай, а ведь мутанты на того, кто внутри этого аппарата, молятся. Идолов делают по его подобию…
– А кто там внутри?
– Если б я знал. Какой‑то мужик, очень высокий и худой. И глаза у него желтые такие, вроде…
Голос в голове произнес громко:
КВАЗИЖИВОЕ ОРУЖИЕ ТЕХНОТЬМЫ «СИНГУЛЯТОР‑Х121» ГОТОВО К РАБОТЕ. Невозможно создавать сингулярности класса А‑1 и Б‑2, работаем только с сингулярностями класса В‑3. Поразить цель? 
Фигура Эви стоящей передо мной засияла светом, и в центре ее возник красный кружок.
– Нет, стой! – крикнул я.
И снова световая решетка мигнула. В голове зажужжало, в глазах зарябило, я едва не упал – присел на корточки и сжал голову руками.
Произвести маркировку носителя, как дружественного?  – спросил голос.
Произведи!  – мысленно выкрикнул я.
Снова жужжание. Сквозь него донесся голос цыганки:
– Музыкант, да что с тобой такое?
Я отнял ладони от лица, она схватила меня за локоть и помогла выпрямиться. Красный кружок исчез, ее силуэт стал зеленым.
– Эти мутанты меня вроде не увидели, но если ты будешь так орать, то они нас услышат. Чего тебя трясет?
Оттолкнув ее, я стал натягивать куртку. Левая рука сгибалась так же, как правая – вцепившаяся в нее «личинка» почти не мешала.
– Это из‑за того излучения, – сказал я. – Оно мне все мозги запрессовало.
– Слушай, а чего оно светится? – удивилась Эви, показывая мне за спину, и я оглянулся.
Из‑под фасетчатого колпака лился багровый свет, словно внутри бушевало пламя. Жар теперь ощущался даже в том месте, где мы стояли.
– Как думаешь, не взорвется оно? – опасливо спросила цыганка.
– Может взорваться, – неуверенно сказал я. – Когда я туда влез, жара начала усиливаться. Может, там какая‑то система защиты включилась?
– Ну так валим отсюда!
– Без машины я никуда не пойду.
– Да как ты ее наверх поднимешь? Та платформа не работает. Твой самоход тебе что, дороже жизни?
– Да, – сказал я. – Дороже. Пошли поглядим, что там с той платформой.
Мы заспешили к подъемнику под стеной. Наложенная на окружающее световая модель подпрыгивала в такт шагам, линии дрожали и смещались, но исправно повторяли очертания всех предметов. Светящийся зеленым силуэт цыганки быстро двигался рядом. А я с удивлением прислушивался к себе. Казалось, что подобные невероятные вещи – это удивительное «оружие технотьмы», намертво прилипшее к моей руке, голос, звучащий прямо в голове, светящиеся линии и прочее – должны вызвать у любого нормального человека невероятное удивление, оторопь, ступор… Но я не был очень уж ошарашен. То есть, конечно, все это было странно и неожиданно, но не покидало чувство, будто я столкнулся с чем‑то смутно знакомым, и это вызывало ощущение полуреальности, какой‑то неверности, зыбкости происходящего.
Зафиксировано изменение параметров окружающей среды,  – произнес отрешенный голос. – Изменение термической характеристики… Быстрое усиление корпускулярного излучения… Локализую источник… Источник локализован. 
Раздался тонкий писк, я оглянулся – в том месте, где стоял летательный аппарат доминантов, на световой модели зажегся пульсирующий ярко‑желтый треугольник. Он мигал в такт писку.
Источником определен: левитатор‑разведчик «ГРАНТЕЙ». Внимание! Угроза существования носителя! Немедленно покинуть зону взрыва! 
«Какого еще взрыва?»  – мысленно выкрикнул я.
ВЫЗОВ СПРАВКИ.  Любое квазиживое устройство ТЕХНОТЬМЫ снабжено системой автосуицида. Левитатор «ГРАНТЕЙ» определил вторжение чуждого носителя и включил алгоритм самоликвидации. Немедленно покинуть зону взрыва! 
Мы были уже возле платформы, я запрыгнул на нее, подбежал к пульту. Несколько кнопок, тумблеры, датчики… Вот это точно была обычная человеческая техника – и она не работала!
– Что теперь, доставщик? – спросила Эви. – Давай вверх по этой рельсе!
Я повернулся кругом, рассматривая зал.
Немедленно покинуть зону взрыва! 
– В том зале никакого выхода наружу нет? – Я ткнул пальцем в сторону железных ворот и увидел стоящего в проеме худого мутанта – патлатого, очень бледного, в набедренной повязке и с длинной костью в руках.
– Нету, нету! – крикнула Эви. – Смотри, это их… ну, будем говорить, вроде вождя ихнего. Наверх давай!
Я соскочил с платформы, присел, заглядывая под нее, потом выхватил из бухты конец кабеля. Другой конец уходил к платформе.
– Через него подъемник питался вроде, – сказал я. – Когда он вверх ползет, кабель внизу разматывается.
Мутант в воротах исчез.
– Наверх лезем, Музыкант!
Немедленно покинуть зону взрыва! 
– Разматывай его! – Я схватил конец кабеля и помчался к летательному аппарату.
– Ты куда?! – донеслось сзади.
– Разматывай!
Волны жара катили навстречу. Красный треугольник, наложенный на летательный аппарат, пульсировал и тревожно звенел. Какие‑то сбои начались в световой модели: она иногда подрагивала, линии расплывались, но потом снова становились четкими.
Зафиксировано динамическое смещение носителя к источнику опасного корпускулярного излучения. Немедленно покинуть зону взрыва! 
«Не могу! – мысленно выкрикнул я. – Мне надо поднять ту машину!»
Неопределенность концепции «машина»… Неопределенность концепции «поднять»… Неопределенность концепции «ту»… Немедленно покинуть зону взрыва! 
Я достиг круга черепов. Оглянулся – Эви у подъемника разматывала кабель, от ворот к ней бежали мутанты.
Попытавшись припомнить, как любил изъясняться мой старый учитель Орест, погибший несколько сезонов назад на горе Крым, я произнес:
– Чтобы покинуть зону взрыва, носителю необходимо… необходимо транспортировать за ее пределы механическое средство передвижения под названием «Зеб». «Зеб»! Кто бы ты ни был, покопайся в моих мыслях – ты поймешь, о чем я!
Концепции определены,  – произнес голос после паузы. – Вычисляю возможные варианты решения. 
Бежать было невозможно, я теперь едва шел, волоча кабель, сгибаясь под ударами жарких волн, плещущих из недр аппарата. Сквозь гул сзади донесся сухой кашель «шершней» – Эви стреляла в мутантов. Глубоко вдохнув, я перекинул конец кабеля через плечо и полез под колпак.
Световая модель дрогнула, в воздухе вокруг возникла длинная мерцающая стрелка, пересекла пространство, отразилась от стены и вернулась ко мне. Защелкало, сбоку в поле зрения побежал столбик каких‑то значков… Потом голос произнес:
Необходимо осуществить энергообеспечение подъемного механизма. 
«Это я и сам знаю! Как его осуществить?!
Необходимо подключить энергопроводящий кабель к силовой установке левитатора. 
«Знаю! Как? К чему его там подключать?»
Я ввалился в кабину, протащил кабель сквозь густой обжигающий воздух вокруг впадины с мертвецом. Казалось, что фигура доминанта шевелится в волнах жара, светлые одежды трепещут, окруженные роем искр.
Я услышал треск своих бровей. И увидел выступающий из стены бок силовой установки. Массивные катушки на ней сияли, как два солнца.
Необходим контакт энергопроводящего кабеля с кинетической спиралью. 
«Какой контакт? Мне что, просто бросить его туда?»
Неопределенность концепции «просто»… Неопределенность концепции «бросить» в контексте концепции «туда»… 
Два моих сердца колотились в груди, ноги дрожали, руки ходили ходуном. Я дернул кабель на себя, размахнулся и швырнул что было сил. Конец его плетью ударил по одной из катушек – и прилип к ней. Черная изоляция запузырилась, потекла. Кабель повис в воздухе, протянувшись от катушки к прорехе в колпаке кабины. Развернувшись, я на подгибающихся ногах поплелся обратно. Под самым колпаком упал – и едва смог встать.
Снаружи было немного прохладней. Тяжело дыша, я поковылял к «Зебу», пересек полукруг черепов. Лампочки на пульте подъемной платформы горели. Эви, целиком размотав кабель, присела за стойкой пульта, выставив пистолет, но не стреляла – скорее всего, берегла патроны.
Больше десятка полуголых патлатых мутантов бежали к ней от железных ворот.
Приближение носителя! – заговорил голос. – Произвести маркировку носителей, как нейтральных? Произвести маркировку носителей, как дружественных? 
Силуэты мутантов окрасились желтым, потом – зеленым.
«Каких еще дружественных? – мысленно выкрикнул я, приближаясь к «Зебу». – Это враги!»
Произвести маркировку носителей, как вражеских? 
«А я о чем?!»
Мутанты пересекли половину расстояния от ворот до подъемника, когда их силуэты мигнули, и в Центре каждого возник красный кружок.
Система работает в безопасном режиме!  – заговорил голос. – Отсутствует перевод в средний и глубинный слои менталъности! Поражение не больше одной цели! Квазиживое оружие ТЕХНОТЬМЫ «Сингулятор‑X121» готово к работе. Невозможно создавать сингулярности класса А‑1 и Б‑2, работаем только с сингулярностями класса В‑3». Поразить цель? 
Когда я забрался на палубу самохода, кружок на бегущем первом мутанте замигал. Нырнув в рубку, я врубил двигатель. Голос повторил:
Поразить цель? 
– Таки поражай уже! – крикнул я, трогая самоход с места.
Для успешного поражения цели требуется согласованные действия квазиживого оружия «Сингулятор‑Х121» и носителя. Запрашиваю разрешение контроля над нейрологическим центром носителя с целью осуществления сингулярного поражения. 
«Зеб» катил к подъемнику, с другой стороны к нему бежали мутанты. Эви за пультом оглянулась, сунула револьвер в кобуру и побежала мне навстречу. Двое мутантов сразу метнули в нее короткие копья, но промахнулись.
Запрашиваю разрешение контроля… 
Нейрологический центр? Я понятия не имел, что это такое, но подозревал, что голос хочет покопаться в моих мозгах. Допускать этого я не желал и поэтому спросил, поворачивая рулевое колесо:
– Что мне надо сделать?
Для успешного поражения цели требуется согласованное действие квазиживого оружия и носителя… 
– И что это значит?!
Удерживая штурвал правой рукой, я боком шагнул в дверь. Поднял левую руку, направив сжатый кулак в сторону мутантов.
Световая модель мигнула, а бледно‑красный кружок на первом мутанте налился алым.
Произвожу корректировку… Поражаю цель… 
И тут он ее поразил. То есть уж поразил – так поразил! Хорошо, что я вовремя согнул кисть книзу! Хотя если бы знал, чем стреляет сингулятор, то лучше бы отпилил его вместе с рукой.
Узкий ствол выдвинулся из «личинки» примерно на длину указательного пальца. Она сильнее сдавила мою руку, раздался нарастающий вой, а потом эта чудовищная тварь выплюнула… ничто.
А как еще его было назвать? Ну, разве что – «нечто».
Сингулярность класса В‑3 выглядела как черный шарик размером с сустав пальца или, может, чуть побольше. Он был очень черным – свет словно проваливался в него.
Шарик вылетел из ствола, стремительно вращаясь (вращение не было видно глазу, но оно ощущалось , хотя не знаю, каким органом чувств) и полетел в первого мутанта – вождя, который уже почти добежал до подъемника. Полет шарика был быстрым, но все же не таким, как у пули.
Он врезался в мутанта, когда тот прыгнул на платформу.
Потом произошло примерно то, что бывает, если тяжелый камень упадет в воду.
Реальность плеснулась . Пространство под черным шариком провалилось и лопнуло, впустив его куда‑то внутрь себя. Все вокруг изогнулось, вытягиваясь, все предметы исказились, как отражения на поверхности воды.
Мутанта не стало. Он исчез почти мгновенно, и все же мне показалось, что вождь не просто так испарился куда‑то, но втянулся в пробитую сингулярностью дыру. Тех, кто бежал за ним, бросило вперед – они заскользили по полу, как если бы тот вдруг стал наклонным.
Пространство распрямилось и вновь стало гладким. Воронка исчезла, очертания предметов выровнялись, и мутанты, которых какая‑то сила волокла по полу, остановились.
Они вскочили, недоуменно оглядываясь, один растерянно взвыл, другой в исступлении заколотил себя костью по груди, словно по барабану. Не знаю, я бы, наверное, тоже бурно реагировал, если бы моего командира затянула в себя какая‑то невидимая ловушка, внезапно возникшая в воздухе перед ним.
«Зеб» подкатил к подъемнику. За всеми этими делами я упустил из виду Эви и дернулся, когда увидел ее рядом – цыганка успела забраться на палубу.
– Что у тебя? – крикнула она. – Чего ты застыл с поднятой рукой?
В световой модели ее силуэт по‑прежнему был очерчен зеленым контуром.
– Рули! – приказал я, вываливаясь из рубки. – Штурвал держи и тормози, когда въедешь!
– А ты куда?
– Включу подъемник!
Эви схватилась за штурвал. «Зеб» качнулся, когда передние колеса вкатились на пандус. Я вылетел из рубки, как раз когда первый мутант вскочил на другой конец платформы. Вскинул руку, увидел, как красный кружок замигал в центре светящегося контура, которым световая модель очертила его фигуру, и скомандовал своему недавно появившемуся внутреннему голосу:
«Поразить цель!»

Глава 9
ДРУЗЬЯ ИЗ ОМЕГИ

Мне пришлось стрелять еще дважды, а потом голос объявил, что сингулятору требуется время на подзарядку, но это было уже не очень важно: подъемник к тому моменту полз вверх и мутанты остались далеко под нами.
Я перегнулся через край, разглядывая серый пол который становился все дальше. В бетоне под платформой было квадратное углубление, там стоял трансформатор, кабель от летательного аппарата тянулся к нему, а от него другой шел к рельсе, вдоль которой полз подъемник. Трансформатор искрил и дымился.
– Можем не успеть! – крикнул я, повернувшись к «Зебу», на палубе которого стояла Эви. – Если трансформатор навернется…
Левитатор испускал багровый свет, фасетчатый колпак плавился, терял форму, и оставалось только молиться всем демонам Пустоши, чтобы силовая установка аппарата не взорвалась до того, как поднимется платформа. Я снова уставился вниз.
На плечо мне опустилась рука, и Эви спросила:
– Что ты сделал с ними?
– С кем?
– Не прикидывайся! Что ты сделал с теми мутантами? Я же видела, они вдруг стали просто исчезать!
– Не сейчас, – бросил я, выпрямляясь. – Выберемся наверх, тогда расскажу.
Она топнула ногой.
– Ладно, но ты мне все расскажешь! И не вздумай меня обмануть, доставщик! Это такая удивительная вещь, исчезающий прямо в воздухе мутант… Ну, я умру от любопытства, если не узнаю, как ты это проделал!
Оглянувшись на Эви, я упустил из виду преследователей, и когда снова посмотрел вниз, их там уже не было.
– Э! Где тварюки? – Я улегся грудью на край платформы, вытянул шею.
Эви вцепилась в мои лодыжки.
– Не свались, доставщик. Ты мне дорог, как водитель этого самохода.
Мутанты цепочкой ползли по штанге‑направляющей.
Голос в моей голове сказал:
Зарядка сингулятора завершена. 
И тут же силуэт первого подземного жителя очертился красным контуром, в котором возник мигающий кружок.
Поразить цель? 
Я поднялся на колени, раздумывая. Может, сингулярность третьего класса повредить штангу вместе с токопроводящим контактом, от которого питается мотор подъемника? Еще как может…
– Отменить! – приказал я.
– Что? – спросила Эви. – Что отменить? С кем это ты разговариваешь? Музыкант, а ну рассказывай мне все!
– Еще немного подожди, – ответил я. – Вроде эти мутанты не быстрее платформы ползут. Надо вернуться на «Зеб», чтобы сразу съехать с нее, как поднимемся.
– Это если там наверху можно будет съехать. Неизвестно ж еще, куда оно нас вывезет.
Я пожал плечами, кинул последний взгляд на плавящийся колпак левитатора и направился к самоходу. Сейчас увидим. Платформа вплыла в прямоугольный проем, полностью закрыв его, так что в щели между краями и железными плитами, которыми была покрыта земля вокруг, не протиснулся бы никакой мутант. Мы попали в центр разрушенного поселения, явно построенного еще до Погибели. Или это был не поселок, а лагерь? База? Военная база… ну да, наверное, так и есть.
Я заранее раскочегарил движок и сразу дал газу, как только появилась возможность ехать.
Вокруг стояли приземистые бараки, между ними тянулись дороги из бетонных плит. Асфальтовые площадки от времени покорежились так, что в дырах росли большие деревья, а одно пробилось даже сквозь пол и потолок барака, взломав шиферную крышу, над которой теперь шелестела пышная крона.
Эви выглянула из рубки.
– Вечер скоро.
Проем окружал низкий ржавый заборчик, с одной стороны в нем был широкий просвет. Платформа замерла вровень с листами железа, покрывающими землю вокруг. Когда мы съехали с нее, стало видно, что за кирпичным зданием стоит здоровенный тягач со сгнившими шинами. Размерами он превышал «Зеба», имел квадратную, вконец проржавевшую кабину и прицеп, на котором лежал длинный широкий цилиндр, плавно закругленный на одном конце и с оперением на другом.
– Слушай, да это ж ракета, – сказала Эви. – Такой этот… летательный снаряд, который наши предки врагам своим на головы запускали, и он взрывался.
Прямоугольник, в который вплыла платформа, находился в начале бетонной дороги. Я повел «Зеба» между бараками, деревьями и буйно разросшийся кустарником. Из‑под земли полился гул, и она задрожала.
Мы оглянулись; Эви присела, я покрепче вцепился в штурвал. Гул усилился. Периметр платформы, целиком закрывшей прямоугольный проем, очертился полосой дыма, который со свистом рванул наружу вместе с раскаленным воздухом, а потом толстую бетонную плиту подъемника, укрепленную железной опалубкой и рамой из сваренных металлических уголков, подбросило кверху.
Она взлетела на подушке из густого темного дыма. Следом вырвался огонь. Плита раскололась напополам, одна часть рухнула обратно и пропала в бушующем пламени, вторая, кувыркаясь, полетела прямо на нас. Эви ойкнула, а я с перепуга так утопил газ, что педаль полностью ушла в пол. Двигатель взвыл, будто шакал, которому наподдали носком сапога под хвост.
– Ай! – крикнула Эви, вцепившись в мое плечо.
Самоход рванулся вперед, своротив краем кабины остатки кирпичной стены. Обломок подъемной платформы врезался в землю позади – воткнулся в нее, как тесак в доску, и остался наклонно торчать к небу, почти закрыв от нас взрыв.
Пламя опало, ветер относил дым в сторону. Я уменьшил скорость и вытер вспотевший лоб. Пальцы дрожали, два моих сердца затеяли игру «кто кого перестучит».
Эви наконец отцепилась от меня, попятилась и вывалилась из рубки. Обойдя ее, встала на корме, разглядывая торчащий из земли обломок.
– Не суетись, – посоветовал я. – Мутантам точно конец.
Она ушла в носовую часть и встала там, сложив руки за спиной, качнулась с пяток на носки. Я сосредоточился на световой модели окружающего, которая все еще горела вокруг меня, и мысленно позвал: «Эй! Как тебя… Система!»
Для коммуницирования возможен ментальный запрос «Операционная Система ОРУЖИЕ ТЕХНОТЬМЫ 7»,  – сказал голос.
«Слишком длинно. Будешь просто Системой. Или нет, голос у тебя мужской… Ладно, будешь Голосом. Ты понял? Теперь если я громко думаю «Эй, Голос!», то это я к тебе обращаюсь. Так вот, Голос: ты можешь отключиться?»
Спящий режим,  – непонятно ответил он.
«В смысле? Ладно, значит, можешь перейти в этот спящий режим, когда я скомандую?»
Подтверждение. 
«А в каком режиме ты сейчас?»
В данный момент Система работает в безопасном режиме. Для перехода в полноценный режим необходимо дальнейшее изучение нейрологического центра носителя и корректировка параметров. На это потребуется от семисот до трех с половиной тысяч единиц стандартного времени. 
«А в часах это сколько будет?»
Неопределенность концепции «часах»… 
«Ну а в днях? Хоть про день‑то ты знаешь?»
Неопределенность концепции «днях»… 
«Ну ладно, ладно! Что будет, когда ты скорректируешь все параметры?»
Возможен перевод носителя в средний и высший слои менталъности, а также создание сингулярностей Б‑2 и А‑1 классов. Так же поражение трех и более целей одновременно в случае дополнительной корректировки системы управления сингулятора и нейрологического центра носителя. 
«Но пока что ты можешь отключить свою… линии эти свои светящиеся? Они мешают мне. Ты понял, о чем я?»
Неопределенность концепции «мешает»… 
– Блин дырявый! – выругался я. – Ну хорошо, они нарушают… нарушают динамику перемещений носителя в окружающей среде!
Подтверждение,  – ответил Голос после паузы. – Корректирующая сетка отключена. 
Мерцающие линии мигнули и пропали. Я поморгал, потер глаза и схватился за штурвал, поворачивая «Зеба». Сквозь пролом в бетонной ограде мы выехали за пределы базы, к очень длинному пологому склону, ведущему к низине, которую окутывала серая дымка.
Солнце садилось за спиной – значит, самоход двигался в нужном направлении.
Эви стояла на носу, иногда оглядывалась на меня и снова отворачивалась. Я осторожно потер левое запястье. Узкий ствол спрятался назад в плоский корпус сингулятора, и пальцы едва нащупали дульный срез.
«Зеб» тяжело покатился по заросшему островками травы каменистому склону. Сквозь шум мотора донеслись шаги, я поднял голову – Эви возникла в верях и сразу решительно заговорила:
– Ну что, Музыкантик, теперь рассказывай. И не вздумай снова отнекиваться, понял? А то я сильно, по‑настоящему сильно разозлюсь!
Она так впилась в меня своими большими темными глазами, что мне осталось лишь кивнуть.
– Ладно, расскажу.
– Можешь приступать прямо сейчас!

* * *

– Это что, Муром?
– Он самый.
– Мелкий городишка.
Я кивнул:
– И ничем не примечательный. В Рязани интересней.
«Зеб» катил к низине между двумя длинными пологими склонами. Через нее текла речка, из нее торчали залепленные мхом камни, островки травы и обломки бетонных плит. На ближнем берегу стояли дома поселка. Большинство старых построек давно разрушились, и местные возвели свои хибары на древних фундаментах, примостили дощатые стены к старым кирпичным кладкам, навесили на них кровли из жести и осколков шифера, склеенных смолой липты.
Деревья вдоль реки почти все повырубили и сложили из них добротный мост, а прямо на нем сделали таможенный пост. Я‑то уже бывал здесь и не удивился, а вот Эви долго пялилась на бревенчатую башню, высившуюся посреди моста, который исчезал в большой полукруглой арке и возникал снова позади башни, выныривая из второго проема. На наших глазах под башню въехали, тарахтя моторами, два сендера, казавшиеся отсюда не больше спичечных коробков. Такими деревянными коробками снабжает всю южную Пустошь один из харьковских Цехов – он занимается взрывчатыми и всякими горючими смесями, и спички у него вроде как побочная продукция.
Настил моста был железным, по краям шли перила из бревен. Река бурная, дно каменистое, потому тут долго переправу наводили, основательно строили, ведь ближайший брод аж у самого Спасска, и туда день пути.
На другом берегу построек почти не было, сплошные развалины. Хорошо утрамбованная земляная дорога извивалась между ними и уходила вверх по второму склону. До Арзамаса от Мурома не очень далеко, за полночи можно доехать, если не попадешься в устроенную кетчерами ловушку, не нападут кочевые мутанты или стая мутафагов.
– А это что? – Эви показала на свободную от построек большую квадратную площадку недалеко от моста. Там стояли несколько разномастных машин.
– Стоянка. – Я потянулся за висящим на крюке биноклем. – В Муроме часто караваны тормозят, отсюда дальше или в Московию, или к Арзамасу, или на юг уходят. И этот… – Приникнув к биноклю, я кивнул сам себе и заключил: – Этот караван мне знаком.
«Зеб» покачнулся, бинокль немного сместился, и в окуляре мелькнул тусклый железный панцирь. Что такое? Я стал рыскать взглядом по Мурому… Танкер. Еще один. И третий, притаившийся в тени каменной стены… А вон и четвертый!
А те сендеры, проехавшие через мост, разве не они особой вытянутой формы? Именно такие клепают в Замке Омега…
И тут же Эви выдохнула:
– Омеговцы!
Я опустил бинокль. Цыганка подалась вперед, сжав кулаки. Глаза у нее, стало быть, поострее моих – заметила солдат и без бинокля.
– Они что, оккупировали этот твой Муром? Тормози!
Повесив бинокль, я взялся за штурвал, но тормозить не стал. Ограды у поселка не было, мы приближались к крайним постройкам.
– Музыкант, тормози!
Она схватилась за штурвал, но я откинул ее кисть и сказал рассудительно:
– Во‑первых, нас уже заметили, если сейчас вдруг в сторону отвернем, подозрение вызовем. Во‑вторых, никакая это не оккупация, по‑моему, наемники здесь просто квартируют. В‑третьих, объезжать Муром – это почти на сутки, потому что по сторонам река глубже становится. Не мельтеши, едем дальше.
Она глубоко вдохнула и медленно выпустила воздух из легких, пытаясь успокоиться. «Зеб» проехал между фанерной будкой с крышей, покрытой ветошью, и торчащей из земли бетонной плитой. На плите, болтая ногами, сидели два мальчишки‑оборванца. Из будки высунулась унылая, заросшая щетиной рожа, оглядела самоход и убралась обратно.
– Сколько отсюда до Арзамаса? – спросила Эви.
– Примерно полночи ехать. Это если ни в какие неприятности не ввязываться, а с тобой я постоянно ввязываюсь.
– Чего это – постоянно? – возразила она. – Омеговцы только за нами погнались, и все. Слушай, а можно я еще эту штуку потрогаю?
– Какую именно? – уточнил я.
Она коснулась моего левого запястья. Пощупала его осторожно и пробормотала:
– А ведь вообще незаметно… И не отодрать, говоришь, никак? Музыкант, а у Меха‑Корпа ведь мастерские всякие, приборы там навороченные… Может, им показать эту руку твою, чтоб исследовали?
Не отпуская штурвал, я схватил ее за шиворот и рывком притянул к себе.
– Не вздумай никому рассказывать, что у меня этот набалдашник на руке, поняла?! Не хочу, чтобы умники всякие мне в мастерских своих отпиливать ее начали! Ни слова, ясно тебе?!
В живот уперлось что‑то твердое, я скосил глаза – это был ствол «шершня», который Эви незаметно достала из моей кобуры.
– Да ладно, ладно, – примирительно сказала она. – Отпусти уже. Это, которое у тебя на руке – это твоя тайна, не моя, и если не хочешь никому больше про нее рассказывать, то и ладно. Ну, отпусти, что за дурные манеры, кто так с девушками заигрывает?
– Я с тобой не заигрываю, – проворчал я, слегка оттолкнув ее от себя. – И в Гильдии своей тоже не вздумай болтать.
Пожав плечами, Эви отдала пистолет и отвернулась. «Зеб» как раз ехал мимо омеговского танкера, стоящего под дверями местной гостиницы – единственного на весь городок двухэтажного дома. Люк на угловатой башне с длинным орудийным стволом был откинут, рядом полулежал солдат в темной форме и лениво глядел на нас. У дверей гостиницы на лавках за большим столом ужинали еще несколько наемников, все они подняли головы, когда мы проезжали мимо.
– Не поворачивайся! – прошипела Эви и вперила взгляд в переднее окно рубки, будто углядела за ним что‑то потрясающе интересное. – Пусть они думают, что нам все до мутафага, и мы спокойны, абсолютно спокойны, как танкеры!
Мы проехали мимо, показывая солдатам свои невозмутимые профили в боковом окне рубки. Когда миновали еще два поворота, впереди открылась большая квадратная стоянка для караванов, окруженная забором из криво вкопанных в землю бетонных столбцов высотой мне по колено. Между ними протянулась ржавая колючая проволока, в некоторых местах ее заменили еще более ржавые цепи. Они покачивались, тихо звякая на ветру.
На стоянке было несколько машин.
– Зачем ты сюда зарулил? – спросила Эви. – Нам сразу к мосту надо и тикать отсюда со всех колес.
Я покачал головой.
– Нет. Заправиться хочу, да и дельце у меня тут одно.
– Музыкант, какое еще дельце?! – заволновалась она, искоса поглядывая вправо. С той стороны из боковой улочки показались две трехколесные мотоциклетки. Под бронированными обтекателями с узкими смотровыми щелями были грубо намалеваны желтые подковы.
Машины остановились. Сидящие на них солдаты‑наемники провожали нас взглядами, медленно поворачивая головы в черных шлемах. Один, держащий свой шлем в руке, приподнялся на подножке и заслонил ладонью глаза от бокового ветра, несущего пыль и мелкий сор. На плече его висел автомат с коротким стволом.
– Расслабься и получай удовольствие, – посоветовал я, проезжая мимо.
– Не умею я расслабляться, когда друзья из Омеги рядом!
«Зеб» катил дальше. Позади зарокотал мотор, и оглянувшаяся Эви сказала:
– Так я и знала! Одна мотоциклетка за нами едет.
– А вторая?
– Вторая отвалила куда‑то, а эта…
– Они просто едут?
– Ну да. – Она еще раз оглянулась. – Едут, сволочи, неторопливо так, да на нас поглядывают.
– Ну и пусть едут. Высунувшись в дверь, я крикнул:
– С дороги!
Впереди босой мальчишка в шортах и драном фартуке катил тележку с грязными овощами, за ним шла тетка в домотканом платье и заляпанном грязью переднике. Она показала нам кулак, мальчишка плюнул в сторону самохода и наподдал, меся землю худыми пятками. Я не снижал хода, и парочка выскочила на обочину из‑под самых колес. Они направлялись к раскинувшемуся между развалинами шумному блошиному рынку – продавцы держали свой товар прямо на досках, уложенных поверх стопок шин или столбиков из кирпичей, либо носили его в лотках на груди. Посреди рынка блестела маслянистой пленкой большая лужа, на ней был кривой помост с табуретами, на которых сидели люди с чашками и мятыми железными кружками в руках. На краю помоста стояла бочка с прикрученным к боку краном, рядом – толстый мужик. Он принимал у клиентов монеты и наливал им какую‑то бурду. Рядом лежала кучка всякой мелкой дряни – некоторые жаждущие расплачивались не деньгами, а утварью, патронами, кусками пластика или едой.
– Вот, куда они едут, – заметил я, когда мотор сзади зарокотал в другой тональности.
Мотоциклетка свернула, перевалив неглубокую канаву, затормозила на краю базара. К ней сразу сунулись несколько торговцев и юных попрошаек, солдаты шуганули их, слезли с машины. «Зеб» уезжал все дальше, базар почти закрыли развалины. Я приподнялся на цыпочках, выглядывая над головой Эви. Один солдат остался возле мотоциклетки, второй направился к помосту с бочонком.
– Вот и все, а ты боялась, – сказал я.
Эви сдула с лица черную прядь и вышла наружу. Я повернул к проезду на стоянку. За низкой оградой стояли в ряд три грузовых самохода: широкие длинные платформы без кабин, накрытые брезентовыми тентами. Впереди сиденья с рулевым колесом, а вся задняя часть отдана под груз. Горы ящиков, мешков и тюков стягивали ремни, идущие от скоб на бортах, верхней частью груз подпирал тент, отчего тот горбился. На одном самоходе товара почти не было – должно быть, сбросили где‑то в пути заказчику или даже здесь, в Муроме.
Перед самоходами стояли несколько сендеров и мотоциклеток, между ними – прицеп с пузатой железной бочкой, где хранилось топливо, которым караван заправлялся в дороге. На бочке восседал пузатый бородач в шароварах, с толстым белым шрамом на брюхе и патронных лентах крест‑накрест. В руках его была большущая тыквенная фляга, он часто прикладывался к ней и гулко отрыгивал.
Темнело. Когда «Зеб» начал въезжать на стоянку, откуда‑то сбоку вылетел худосочный прыщавый парень с ружьем и динамитной шашкой за поясом. На голове его вместо шапки красовалось плетеное донышко от корзины, подвязанное лентой.
– Эй, стой! – заорал он и резко остановился, узнав «Зеб».
– Не мельтеши, Чика, – сказал я. Выглянув из рубки, махнул рукой Скорпу, сидящему на топливном прицепе. Тот в ответ стукнул себя кулаком в грудь и снова приложился к фляге.
– Так это знакомцы твои? – поняла наконец Эви, выходя на палубу – Ты, что ли, с этим караваном раньше разъезжал?
Я отвел «Зеб» подальше от въезда на стоянку, заглушил движки и вышел. Скорп с бочки так и не слез, да и Чика стоял на прежнем месте… Что это с ним? Даже рот приоткрыл? Я проследил за его взглядом и понял, что он пялится на Эви. Цыганка стащила куртку, бросила на палубу, спрыгнула и зашагала к водяной колонке неподалеку от топливного прицепа.
– Эй, паря, – сказала она, проходя мимо Чики, – покачай.
Тот моргнул, провожая ее взглядом.
Выражение его лица вдруг заставило меня по‑новому взглянуть на спутницу. Раньше я как‑то не смотрел на нее… то есть не смотрел как на женщину. Она была пилотом авиетки, небоходом, случайной попутчицей, втравившей меня в неприятности, стрелком, бойцом – кем угодно, но не молодой симпатичной женщиной. А теперь я вдруг осознал, что Эви она самая и есть. Крепкие округлые ягодицы под обтягивающей кожей бридж перекатывались при ходьбе очень задорно и даже, я бы сказал, призывно, да и грудь под грязной майкой покачивалась так, что впору хватать хозяйку этой груди за руку и тянуть в ближайшее уединенное место, бормоча на ходу что‑то насчет того, что тебе необходимо рассказать ей по секрету нечто удивительно важное…
– Паря, че рот разинул? – крикнула Эви, встав возле колонки. – Тебе это идет, конечно, но все равно – отмерзни! Ты, ты, с корзинкой на башке, я к тебе обращаюсь! Полей мне, слышь?
Чика сорвался с места. Приклад длинного ружья зацепился за бугорок, хлопнул по икре, он едва не упал, притормозил, перевесил оружие за спину и снова бросился вперед.
Эви склонилась перед торчащей из земли загнутой в виде запятой трубы, от которой отходил кривой длинный рычаг. Чика с ходу навалился на него и стал дергать так, что вода ударила из крана толстой шипящей струей. – Ну, ты! – Эви отскочила, мокрая с ног до головы. – Че размахался? Эк тебя взбудоражило! У вас, стало быть, с красивыми молодыми девками туговато в караване, а? Ну, я тебя понимаю, но не сочувствую. Лей давай, только аккуратней!
Она встала на колени сбоку от трубы, придерживаясь за нее одной рукой, сунула под струю голову. Снова полетели брызги, майка Эви быстро промокла. Нимало не стесняясь того, что под нею ничего больше нет, цыганка стащила майку, повесила на трубу, схватила из приваренного к колонке железного корытца оплывший кусок мыльного камня и принялась тереть торс.
Скорп на бочонке приподнялся, разглядывая Эви. Чика качал как оглашенный, вытаращившись на цыганку и свесив нижнюю челюсть до земли.
Других людей на стоянке видно не было. Кто‑то из караванщиков мог отсыпаться в кабине, остальных Берия отпустил в город отдохнуть.
– Привет, – сказал я Скорпу, останавливаясь под прицепом. – Вас дежурить оставили?
– Угу, – сипло откликнулся пузан и свесился с бочки, протягивая флягу.
Сделав пару глотков, я фыркнул, встряхнув емкость – там помещалось, наверное, не меньше пары литров самогона, – и смахнул выступившие на глаза слезы.
– Че за девица? – спросил Скорп.
Я пожал плечами, возвращая флягу.
– Случайно в пути подцепил. Вернее, это она меня подцепила.
– Ты ж никогда пассажиров не брал.
– Ну а теперь вот пришлось. Где Берия?
Не оглядываясь, Скорп махнул за спину. Я поставил ногу на край прицепа, схватившись за приваренную к бочке скобу, приподнялся и глянул поверх самоходов. За ними приткнулся грузовик караванного старшины: очень узкая кабина, позади нее прямоугольная платформа, накрытая половиной цистерны, которую как‑то исхитрились разрезать вдоль. В задней полукруглой части были дверцы, над кабиной торчал флагшток из арматуры с трепыхающимся на ветру вымпелом каравана.
– Спит? – спросил я.
Скорп кивнул и снова приложился к фляжке.
Эви закончила мыться, бросила мыльный камень в корытце, взяла майку с трубы и, вытирая лицо, повернулась к «Зебу». Чика продолжал остервенело качать, вода била в землю, разлетаясь брызгами. Цыганка щелкнула его по носу и пошла к самоходу. Чика отцепился от рычага, выпрямился, провожая ее взглядом.
– Эк его раскочерыжило, – хмыкнул Скорп. – А че за форма у нее… из небоходов, что ли?
– Чика! – позвал я вместо ответа. – Подбери челюсть и ходи сюда.
Он пошел к нам, то и дело оглядываясь. Эви забралась на самоход и скрылась в рубке.
– Музыкант, а это… – начал Чика, подойдя к бочке, но я поднял руку.
– Стоп! Ты старшому мою просьбу передал про аккумулятор для пускового движка?
– А? Я… – Он снова оглянулся, и тогда я отвесил ему подзатыльник. Чика тряхнул головой и сказал:
– Передал, передал! Слушай, а вот эта…
– И вы его уже купили? – перебил я.
– Не, мы ж только разгрузились. Берия хотел завтра к Потапу заглянуть по своим делам, ну и движок твой прикупить. Музыкант, ты скажи, эта…
– Это – Эви. Она из Гильдии. Я подвожу ее до Арзамаса. Сам туда же везу груз. Она тебе не даст. Еще вопросы?
Эви появилась снова – без бриджей, босая, только в моей рубашке, рукава которой были ей слишком длинны, и присела на краю палубы, свесив голые ноги. И принялась болтать ими.
Чика поправил ремень, повел плечами и, выпятив грудь, широко зашагал к «Зебу», будто собрался брать его с боем.
– Как здесь? – спросил я у Скорпа.
– Тихо.
– А почему омеговцы в городе?
Скорп заткнул флягу пробкой, улегся на бок, вытянувшись на бочке во весь рост.
– Да мутант их знает, Музыкант. Они раньше нас приехали.
– А местные что говорят?
– Да ничего. Довольны они – омеговцы в кабаках гудят, монеты тратят, девок местных щупают, соляру для танкеров своих покупают…
– То есть город они не захватили?
– Да какой там захватили! На постое просто. Вроде, я слышал, это только часть армии. Один батальон, а всего их тут несколько в округе. На войну они какую‑то собираются, уедут завтра.
– На какую войну, с кем?
– Главное – не со мной. Ты у Берии поспрашай, он с Мигалой, хозяином гостиницы, сегодня долго базарил, так мог разузнать всякое. Только Берия отдыхает щас. Нездоровится ему.
– Все равно поспрашаю, – сказал я.
Чика уже стоял под «Зебом», задрав голову, и вел светскую беседу с Эви, которая склонилась к нему и хихикала. Вряд ли над его шутками – скорее над внешностью.
– Ну, попробуй, разбуди его, – ответил Скорп.
Я обошел прицеп, приблизившись к грузовику старшины, постучал кулаком по двери со стороны пассажира. Полез на подножку, но тут дверь раскрылась, и я спрыгнул обратно.
На подножке возник Берия – крупный лысый мужчина с необычно длинными усами, шелковистыми и мягкими, облаченный лишь в подштанники, прямо поверх которых был нацеплен ремень с кобурой.
Было уже темновато, и старшина не сразу признал меня.
– Кто тут?! – грозно пророкотал он, одной рукой держась за дверцу, а другую прижимая справа к пояснице.
– Музыкант это, – сказал я. – Как дела?
Подслеповато щурясь, Берия склонился надо мной.
– А, ты… Че хотел?
– Ты что, болен?
Морщась, он потер бок.
– Почки прихватило. Знал же, нельзя ту воду в Рязани пить. Там хоть через три фильтра пропускай ее, все одно под землей какая‑то отрава туда попадает, которую никакие фильтры не берут… Ну, чего разбудил? Я к Потапу только завтра, аккумулятор твой не покупал еще. А теперь ты и сам можешь
– Куплю, – кивнул я. – У меня другой вопрос. Что омеговцы тут делают? Скорп сказал: войной на кого‑то собрались. На кого?
Старшина кинул хмурый взгляд через крышу кабины.
– Болтает много Скорп. Нажрется самогонки – и болтает.
– Так на кого они нападать хотят?
Он пригладил пятерней усы, присел на край сиденья, не закрывая дверцы, и тут сзади раздался шум мотора. Донеслись голоса, вскрик, клацанье затвора…
– Это еще что такое?! – Берия вскочил. грузовик скрывал от меня въезд на стоянку, и я побежал вокруг машины.
Эви спряталась в рубке «Зеба» и осторожно выглядывала из нее, Чика убежал к Скорпу – их обоих я не видел за топливным прицепом. Я сделал цыганке знак, чтобы оставалась на месте, и побежал.
Прямо посреди въезда стоял знакомый черный сендер, в котором разъезжал коренастый сержант с пышными седыми усами и бакенбардами. Он замер перед машиной, подняв большой вороненый револьвер.
В похожей позе, но с ружьем вместо револьвера, возле прицепа стоял Чика. Скорп высился над лежащим на земле омеговцем.
Второй солдат, отлетевший в сторону после удара Скорпа, валялся на спине с разбитым лицом и пытался приподняться, упираясь локтями в землю.
Выхватив пистолет, я подскочил к нему, поставил ногу на плечо и пихнул обратно. Оружие направил на сержанта. Револьвер дернулся ко мне, потом обратно к Чике.
Но все это были игрушки по сравнению с двумя – а вернее, четырьмя стволами, которые появились в руках Скорпа. Пара «бульдогов», двуствольные обрезы… Даже не знаю, почему их так называют. Ну, может, потому что при выстреле они издают звук, похожий на короткий, отрывистый и очень громкий лай? Оружие выпускает целый рой дроби, для которой используют обычно гнутые гвозди и шарики от подшипников, найденные на свалках.
Солдат у ног Скорпа, завидев «бульдоги», постарался стать очень тихим и незаметным. Скорп направил один обрез на него, второй – на сержанта.
– Именем Омеги! – прорычал тот.
– Че? – спросил Скорп. – Че ты хочешь именем своей Омеги?
– Этот! – Сержант повел подбородком в мою сторону. – Бандюга!
– Врешь! – выкрикнул Чика. – Он – доставщик, мы его знаем!
– Что происходит? – раздалось за спиной, и в поле зрения возник Берия, успевший нацепить штаны с сапогами и накинуть куртку. Оружия он не достал, хотя рукоять пистолета демонстративно торчала из‑под полы.
По улице к стоянке ехали две омеговские мотоциклетки и сендер. Караванный старшина бесстрашно встал между нами. Фары сендера горели, освещая стоянку. Щурясь, Берия пригляделся к сержанту и недружелюбно спросил:
– Что надо?
– Мне нужен этот человек, – сказал сержант. – Он укрывает врага Замка Омега. И еще из‑за него несколько моих людей погибли.
Берия повернул ко мне голову, ожидая ответа. Я вдруг очень ясно представил себе, что сейчас будет: сержант расскажет какую‑нибудь небылицу, к нему подоспеет подмога… а Берия ни за что не станет рисковать своим караваном. Кто я ему? Всего лишь один из вольных доставщиков, иногда присоединяющийся к машинам старшины. Что же ему, сцепиться из‑за меня с целым батальоном омеговцев? Не станет Берия такого делать – отдаст меня им, да и все. А раз так… Я уже собрался перевести на него пистолет, когда под ноги Берии откуда‑то из темноты за грузовыми самоходами вылетело нечто продолговатое, с шипящим огоньком на одном конце.
Мгновение все мы пялились на этот предмет, потом Берия шумно выдохнул и попятился. И тут Чика показал, на что он способен: с пронзительным криком «Спасайся, командир!» – малец бросился вперед, отшвырнув ружье, налетел на Берию, оттолкнул его прочь и ногой наподдал по динамитной шашке с догорающим фитилем.
Она откатилась к сержанту, тот прыгнул назад к черному сендеру.
Я метнулся к «Зебу». Омеговские солдаты бросились вслед за сержантом, а Чика, Берия и Скорп помчались к ближайшему грузовому самоходу. Скорп на ходу махнул мне рукой с флягой.
Эви, по‑прежнему облаченная в мою рубашку, стояла, держась за ограждение на корме самохода. Когда я вспрыгнул на палубу, она нырнула в рубку.
А динамитная шашка позади взорвалась.
– Не смей! – крикнул я, отталкивая Эви от рулевого колеса. – Его только я завожу!
Двигатель взревел, и я утопил педаль.
– Да ладно, ладно. – Цыганка запрыгала на одной ноге, пытаясь другой попасть в штанину бриджей. – Я тебе, между прочим, жизнь спасла, мог бы и благодарность вынести хотя бы в устном виде.
– Я бы и сам спасся! И это из‑за тебя омеговцы на нас опять наседают!
Взрыкнув двигателем, «Зеб» покатил вперед, и мне пришлось навалиться на штурвал, чтобы не задеть один из грузовиков каравана. Эви, высунувшись наружу, крикнула:
– Окружают! Назад не выехать, что теперь делаем?
– Где ты шашку взяла? – Оглянувшись, я увидел как сквозь дым, заволакивающий въезд на стоянку, пробились лучи фар омеговских сендеров.
– У Чики вашего сперла, пока он глазами хлопал… Гляди, они уже на стоянке!
Ни Берию, ни Скорпа с Чикой видно не было – попрятались где‑то под грузовиками или в кабинах. Два сендера и мотоциклетка, влетевшие на стоянку вслед за черной машиной, в которую успели сесть сержант с солдатами, разъезжались, обходя машины каравана слева и справа. Наверняка омеговцы, как и Эви, думают, что «Зеб» окружен… Но они не знают Мурома и не знают этой стоянки. А я знаю город и ее.
– Лезь в трюм! – крикнул я Эви. – Помнишь, баллоны тебе показывал, нагнетатель?!
Обернувшись в дверях рубки, она прокричала:
– Со сжатым воздухом?
– Да! Красный вентиль повернешь, когда скомандую!
– Но куда ты поедешь?
– Делай, что сказал!
Цыганка выбежала наружу. Сендеры догоняли слева и справа. Я повернул на пологий холм в конце стоянки и на другом его склоне резко взял влево. Со стороны реки два бетонных столбика отстояли довольно далеко друг от друга, и между ними не было цепей, только колючка. Если, конечно, с прошлого сезона, когда я был здесь, ничего не изменилось…
Вскоре стало ясно, что не изменилось. Цепей по‑прежнему не было, а проволоку разогнавшийся самоход легко порвал.
За спиной загрохотал пулемет и застучали автоматы. Вспышки озарили траву и столбики, между которыми пронесся «Зеб». Сбоку лязгнули цепи и гулко бухнуло – похоже, один из сендеров, вломившись в ограждение, застрял.
Я не стал оглядываться, чтобы узнать, что стало с омеговскими машинами. Покрепче вцепился в руль и крутанул его так, что самоход едва не перевернулся. Въехав правыми колесами в воду, он понесся вдоль речки.
Эви высунулась из люка на носу.
– Когда вентиль крутить, Музыкант?
– Сейчас!! – крикнул я, вырулив к мосту. – Быстрее!!
Цыганка скрылась в трюме.
Под колесами загремел железный настил. Бревенчатая башня, высившаяся на середине моста, надвигалась. Справа на берег, грохоча гусеницами, выкатил танкер, ствол его медленно полз вслед за нами. Мотоциклетки с омеговцами почти догнали «Зеб». Мы въехали под арку.
Голова Эви снова показалась из люка.
– Ну?!
– Держись! – Я навалился на рычаги.
Педаль газа ушла в пол. Включился нагнетатель в баллонах на носу самохода, и сжатый воздух хлынул по патрубкам в цилиндры двигателей. Из выхлопных труб вырвалось пламя, озарив внутренние стены башни. «Зебу» будто пинка дали – нос приподнялся, и мы с ревом вылетели из‑под второй арки.
С берега донесся запоздалый орудийный выстрел. Снаряд угодил в таможенный пост, куда за нами уже вкатились мотоциклетки.
Вспышка, взрыв – и высокая бревенчатая постройка начала крениться вбок.
Я прокричал Эви, чтоб закрутила вентиль, дернул оба рычага на себя и почти отпустил педаль газа.
Самоход катился дальше, ревели движки. Я было забеспокоился, что Эви из‑за внезапного ускорения улетела куда‑то в дальний конец трюма и сейчас оба дизеля, наевшись воздушной смеси, взорвутся, но тут рев сменился мерным рокотом, а педаль газа стала тугой, как прежде.
Из люка на носу показалась голова спутницы.
– Предупреждать надо, Музыкантище! – Она потерла шишку на лбу. – Думала, на взлет пошли! Я промолчал, прислушиваясь к одному движку, который будто начал захлебываться.
– Ладно. – Она выбралась на палубу. – Жмем к Арзамасу не останавливаясь, но только больше без всяких этих ускорений!

Часть вторая
ПРЯМАЯ И ЯВНАЯ УГРОЗА

Глава 1
ГОРОД В ОСАДЕ

Стояла ночь. Эви сидела в дверях рубки и клевала носом, а я привалился к штурвалу, хлопая себя по щекам и пощипывая за уши, чтоб не заснуть.
«Зеб» приближался к Арзамасу. На подъезде к городу один движок окончательно сдох. Второй хрипел как загнанный манис, из выхлопной трубы валил черный дым. В моторном отсеке, перекрывая звон клапанов, свистел на высокой ноте треснувший шкив, ремень его еще в Муроме дышал на ладан. Оторвавшись от погони, я сделал короткую остановку и исправил положение с помощью обрезка старой шины, которую давно думал выкинуть из трюма, да руки не доходили. Откромсав ножом пару резиновых колец, посадил их на шкив, завел движок и покатил дальше. Понятно, что такая конструкция долго не протянет, вскоре дизелю наступит полный швах, и придется ставить «Зеба» в Арзамасе на прикол, платить механикам за ремонт и ждать… Но другого выхода не было: я груз всегда по назначению и в срок доставляю. Это, в конце концов, главное правило любого доставщика, если хочет подольше оставаться в своем бизнесе. Дребезжала ограда на корме. В рубке не осталось целых стекол, стены – как решето. Хорошо еще, что скаты пулями не побили. Закрепив штурвал, я снова похлопал себя по щекам – сколько времени на ногах, сплошная беготня, стрельба, взрывы… Напряжение отпускало, и теперь хотелось забраться в кресло‑качалку, надвинуть шляпу на глаза и провалиться в сон до вечера, а потом выпить – да побольше, побольше! – чтоб проснуться к полудню и ничего не помнить.
Покосившись на Эви, по‑прежнему сидящую в дверном проеме, я сказал:
– Не торчи там, возьми плед и сядь в кресло. – А что это шумит? – спросила она сонно.
– Подъезжаем к дороге, которая ведет к Арзамасу. Сейчас увидим ее.
Самоход проехал между холмами. Эви выпрямилась и потерла ладонями лицо, когда взгляду открылась широкая земляная дорога, по которой спешили люди с поклажей на плечах.
– Беженцы? – Она обернулась, и я кивнул.
– Бегут от наемников.
– Значит, Омега объявил войну Меха‑Корпу.
Люди расступались, освобождая место сигналящей колонне: грузовик с батраками в открытом кузове, за ним пять телег с мешками и всяким скарбом, сзади мотофургон с прицепом, в котором устроились четверо ребятишек. Их звонкие голоса доносились сюда даже сквозь рокот двигателей и шум толпы.
Впереди в утренних сумерках виднелись очертания большого и очень пологого холма. Или, возможно, небольшой горы – это уж как посмотреть. На склонах стояли разномастные домики, внизу – развалюхи, но чем выше, тем больше и крепче с виду. Венчал гору так называемый Форт, где жили те, кто управлял городом и кланом под названием Механическая Корпорация. Стену вокруг Форта сложили из бетонных плит, целых кусков древней кирпичной кладки и остовов машин, поставленных один на другой и скрепленных цементным раствором. По углам высились четыре башни, я знал, что за стеной есть и другие постройки, например мастерские, куда я должен доставить груз.
А ведь Богдан так ничего и не сказал мне: кому сдавать груз и кто расчет произведет. Сказал только – в мастерские на вершине… Ладно, разберусь.
Эви, широко зевнув, шагнула наружу. Самоход качнулся на ухабе, и цыганка схватилась за ограждение. Я выровнял «Зеб», направив вдоль земляной дороги, мимо спешащих к городу людей. Мне тоже быстрее надо в Форт попасть, найти управителя, сдать груз, получить деньги… Омеговцы такой город в кольцо долго брать будут, да и сами они далеко. Так что «Зеба» подлатать, заодно выпить, времени вполне хватит, а после я свалю по‑быстрому.
Стало светлее. Я вырулил на склон, самоход взрыхлил колесами чей‑то огородик и, проломив хлипкий забор, оказался на узкой улочке, ведущей к вершине. Потянулись брошенные развалюхи. Увеличив скорость, я оглянулся. Позади раскинулась бескрайняя степь. Далеко, почти у горизонта светились огни, растянувшиеся огромным полукругом – это к Арзамасу шла армия Замка Омега. Между огнями зияло обширное темное пятно Отстойника, куда солдаты заезжать не рискнули. Интересно, куда подевалась та странная машина, которая преследовала меня от Рязани? Ведь не огромное же насекомое это было, в самом деле… Или все‑таки жук‑мутафаг? В последний раз я видел его перед брошенным поселком в сухом русле, а потом мы провалились – наверняка неведомый преследователь потерял нас, пока мы ехали по тоннелю. Так где он сейчас?
– Музыкант! – Стоящая возле рубки Эви показала вперед. – Они ворота закрывают, поднажми!
Тяжелые железные створки в стене Форта, высившегося над нами, начали сдвигаться. Перескочив через ограждение, Эви спрыгнула и побежала, обгоняя «Зеб», к воротам, выкрикивая что‑то.

* * *

Как только «Зеб» въехал во внутренний двор, охрана сдвинула створки так, чтобы беженцы могли входить только по одному.
Пропустили нас благодаря стараниям Эви, которая что‑то наплела седовласому старшине про небоходов, помянув при этом имя Егора Разина, начальника местной охраны.
Я остановил «Зеба» и выглянул в боковое окно рубки, думая, что цыганка ко мне поднимется, но она не захотела. О чем‑то быстро переговорив со старшиной, Эви хлопнула его по плечу и побежала через двор, к башне справа от ворот.
Снизу донеслось:
– Рули за сторожевую будку. Машину к досмотру!
Старшина спрыгнул с подмостка, на котором стояли несколько вооруженных людей, и зашагал вдоль стены.
Когда самоход проехал мимо будки, выкрашенной черно‑белыми полосками, я дернул ручку пневмотормоза – внизу пшикнуло, «Зеб» жалобно пискнул колодками и остановился.
Зафиксировав штурвал, я вышел из рубки. Передо мной высилось квадратное пятиэтажное здание с плоской крышей, рядом стояли постройки поменьше. На другом конце двора были полукруглые ангары. Похожи на гаражи… Или это и есть те самые мастерские? Над центральной пятиэтажкой торчала в небо стрела, похожая на толстую решетчатую башню, к которым небоходы швартуют свои дирижабли.
Над ограждением показалась голова старшины.
– Доставщик, откуда едешь?
Лицо у него было злое и озабоченное. Я пояснил как можно короче и четче:
– От Богдана, груз привез. Для мастерских ваших.
– Я тебя не знаю. – Он ступил на палубу. – Богдан людей никогда не менял. Ты кто такой? Зовут как?
– Альб, – сказал я, решив, что мое старое прозвище тут никому неизвестно и вполне сойдет за имя. – Богдан меня нанял.
– Странное имечко. – Старшина уверенно направился к люку на носу. – Скажи, Альб, почему твой самоход решето напоминает?
– Омеговцев в пути повстречал.
Спать хотелось все сильней, но прежде чем лечь, твердо решил выпить. Загадал даже, что подниму первый стакан за «Зеба», за надежность его движков, за их мощь. Второй выпью за себя, а третий… Третий, пожалуй, за то, чтоб поскорей отсюда убраться.
– Груз кому сдать? И кто остаток выплатит?
– Ты о чем? – удивился старшина, сдвигая засов на люке.
– Две золотых монеты московской чеканки.
Он откинул крышку и заглянул в трюм.
– Богдан с доставщиками сам расчеты вел.
Оглядев содержимое трюма, старшина выпрямился и зашагал к рубке. Я повернулся следом за ним.
– Мне разгрузиться надо, силовую наладить и ходовую глянуть. Ну и…
– Что? – Он вынул осколок из разбитой пулями рамы, прищурившись, глянул на меня сквозь стекло.
– И расчет получить.
Бросив стекляшку на палубу, старшина упер руки в бока.
– А может, тебя Богдан потому и нанял, чтоб омеговцы про груз не узнали? Может, старых доставщиков разведка их выследила…
– Может быть, – устало сказал я. – Кто мне заплатит?
– Богдан, – твердо произнес старшина.
Я покрутил головой.
– Он здесь? Не вижу его.
Старшина хмурясь смотрел на меня.
– Карп! – донеслось со двора. – Куда Карп пошел?!
К подмостку у ворот, где толпились охранники, подбежал рослый парень.
– Чего тебе? – Старшина нагнулся над ограждением.
– Разин вызывает, срочно!
– Иду.
Он перекинул ногу через ограждение, повернув ко мне голову:
– Благодари летунью, доставщик, иначе проблемы бы у тебя были большие. А так сейчас тебя разгрузят, и можешь ехать куда хочешь.
– Не понял? – сказал я и схватил его за рукав. – Деньги…
Палуба прыгнула на меня, в голове гулко бухнуло, и перед глазами заплясали звездочки.
– Фрол! – позвал старшина где‑то вверху. – Дорогу до мастерских покажешь, там груз пускай примут и в казематы спустят, а после меня кликнешь.
Я сел, держась за голову. Карп спрыгнул на землю и поспешил к угловой башне, куда недавно убежала Эви.
– Ну, заводи, что ль, – раздался неподалеку новый голос.
Здоровяк Фрол с охотничьим штуцером на плече стоял на палубе. Кулаки его были как два булыжника, мышцы бугрились под серой, плотно облегавшей торс рубахой. Этот, если приложит, вообще убьет.
И денег я никаких не получу.
Поднявшись, я прошел в рубку и завел двигатель. И скривился, услышав звук, который полился снизу. Впечатление было такое, что «Зеб» умирает. Самоход дернулся и покатил через двор. Фрол указал на ангары, я повернул к ним. Присел на край кресла.
И просидел так до тех пор, пока механики не выгрузили из трюма все бочонки и ящики. Мастерские Форта, как оказалось, находятся под гаражами. Умно придумано: вся техника под боком, а подземным казематам омеговцы, как ни обстреливай, особый урон вряд ли нанесут…
В рубку заглянул Фрол.
– Я до Карпа, малый. А ты машину выгони пока из ангара. Вон. – Он ткнул лапищей мне за спину. – Под стеной встань.
Фрол ушел, а я врубил заднюю и вывел самоход во двор. Дела оборачивались хуже некуда. Богдан до конца не рассчитался, цыганка, которую спас от омеговцев, свинтила решать свои вопросы не попрощавшись, из Арзамаса сейчас выставят – дадут под зад пинка и спасибо не скажут!
Из ангара вышли двое механиков. Чумазые, в заляпанных маслом комбезах. Раскурили самокрутки и громко заговорили. Что вблизи, что с расстояния их легко было принять за братьев. Одинаковый рост, одежда, если б не пышные усы у одного и крючковатый нос у другого, точно бы решил, что передо мной близнецы.
Я посидел немного, наблюдая за их оживленной беседой, сунув руку в карман, нащупал золотой, выпавший из головы идола в тоннеле, и поднялся.
Сговорились мы быстро: они меняют мне шкив с ремнем и смотрят второй дизель, а я им отдаю золотой и «шершень» без патронов.
– Только мы сейчас машину Разину подготовим, там всего ничего работы осталось, – заявил усатый механик.
– Бутылку тащите, – сказал я.
– Бутылку потом, – произнес второй густым басом, – негоже заране. И вместе б надо, то есть ра‑боту обмыть.
– Нет, сейчас. Я ж вам целую монету отдаю, да еще пистолет! Бутылку сейчас, работу без меня обмоете.
Механики переглянулись, усатый кивнул, и второй исчез в ангаре. Вскоре, озираясь по сторонам, он вынес поллитровку.
– Сивуха, – сморщился я, выдернув резиновую пробку и понюхав горлышко.
Механики притворили ворота. Усатый выглянул в щель.
Я запрокинул голову и влил пойло в глотку. В бутылке забулькало, самогонка обожгла горло, и в желудке будто огонь вспыхнул. Я фыркнул, вытер слезы с глаз и поморгал. Крепкое пойло!
Но на душе легче все равно не стало.
– Доставщик… – раздалось за спиной.
Я обернулся – рядом с «Зебом» стоял Фрол.
– Заводи уже. Провожу до ворот.
– До каких ворот?! – рявкнул я. – У меня машина на части разваливается! Ремонт нужен, иначе встану прямо под Арзамасом!
– Давай, давай, вали уже, – недружелюбно сказал Фрол, покачивая штуцером. – Никаких ремонтов, не до тебя щас. Вали, пока мы твой самоход не того… не изъяли для нужд клана.
Я еще раз приложился к бутылке, потом еще. В голове загудело. Ощерившись в лицо Фрола, сказал:
– Груз получили, не заплатили, теперь к омеговцам гоните, сволочи?
– Заткнись и езжай отсюдова! – повысил он голос. – Сказано: не до тебя щас!
В бутылке осталась половина, не больше. Я снова припал к горлышку, сделав несколько больших глотков, почти опустошив, размахнулся и швырнул об стену.
Но звона не услышал – в то мгновение, когда бутылка разбилась, земля вздрогнула.
Крыша одного ангара просела, его ворота сорвало с петель. Грохот накрыл двор Форта. Как полыхнуло пламя, я толком не увидел – меня подняло в воздух, перекинуло через «Зеба» и бросило на покатую крышу сторожевой будки.
Я попытался сесть, но ничего не вышло. Перед глазами расплывались круги, в ушах звенело. Кое‑как перевернувшись на живот, подполз к краю крыши. Ангары горели, по двору бегали люди и что‑то кричали, но я почти не слышал их. Один, седой и со шрамом на лице, подставив плечо, вел через двор рослого парня. А тот указывал на меня рукой.
Когда я попробовал приподняться, затылок пронзила боль, и голос в голове сказал:
Корректировка параметров. Аварийное отключение системы! 
Потом все померкло.

* * *

Сильный толчок выдернул меня из забытья. Сообразив, что нахожусь уже не на крыше сторожевой будки, а лежу на земле, я попытался встать, но упал лицом вниз, когда получил удар по затылку.
Гудело пламя, кто‑то кричал, раздавался топот ног, лязг и стоны.
Я с трудом разлепил веки. Хмельной туман в голове мешал сосредоточиться. Что происходит? Уже светло, скоро полдень, мне пора уезжать… А что это горит неподалеку? И почему так пахнет паленой резиной? И горячим железом. И разлитой горючкой…
Снова взрыв, и за ним еще несколько, в быстром темпе, словно одна за другой бахнули стоящие в ряд канистры с бензином.
Я попытался встать на колени.
– Лежать! – Низкий голос раздался прямо надо мной.
Меня пихнули в плечо тяжелой ребристой подошвой, опрокинув на живот, схватили за руки, вывернули их за спину и стянули кисти веревкой, которая больно впилась в запястья. Неподалеку прозвучал голос Эви:
– Он не виноват! Я тебе говорю, Разин…
– Он привез сюда груз. Потап? Что там?
– Нет больше Потапа! – откликнулся третий голос, всполошенный и напуганный. – Сгорел заживо в малом гараже. Ты, сволочь поганая!!!
Я перевернулся на бок и увидел над собой коренастого рыжеусого механика с искаженным лицом и всклокоченными волосами. Он занес разводной ключ, явно собираясь проломить мне темя.
Еще в поле зрения находились двое: Эви в новой куртке, чистых бриджах и блестящих рыжих сапожках, и широкоплечий молодой мужчина. Он стоял немного поодаль, вполоборота ко мне. Ветер шевелил длиннополую шинель из грубой шерсти, с кожаными вставками на плечах и локтях. В свете солнца, то и дело скрывающегося за облаками, поблескивал наголо бритый череп. Подбородок у этого парня был как наковальня, на широких скулах ямочки, на выпуклом высоком лбу – морщины, а взгляд такой суровый, что хотелось сразу уползти куда‑нибудь подальше.
– Стоять!
Выкрикнул это не здоровяк, а Эви. Она прыгнула к механику, перехватив руку, сделала ему подсечку и на удивление легко бросила на землю. Разводной ключ отлетел в сторону. Зарычав, рыжеусый вскочил, вытянул к цыганке руки. Она попятилась ко мне, пригнувшись, не подпуская механика.
– Грип, назад! – бросил здоровяк.
Он сказал это коротко и негромко, но механик сразу послушался. Отвернулся от Эви, безумными глазами уставившись на горящие гаражи. Взрыв явно произошел под ними, то есть в помещениях мастерских, и обломки завалили большую часть машин Форта. И множество людей.
На наших глазах ворота правого ангара обвалились в рое искр, и оттуда выбежала пылающая фигура. Воя, человек врезался в борт «Зеба», упал и покатился по земле.
– Потап! – Грип бросился к нему.
Я сел, согнув ноги, и спросил у Эви:
– Что случилось?
– Груз взорвался! – крикнула она, оглянувшись. – Твой груз. Разин, он ни при чем! Я ехала с ним всю дорогу – это обычный доставщик…
– Который только что сдал город Омеге! – отрезал здоровяк и шагнул ко мне, вытащив изящный серебристый обрез из чехла под шинелью.
– И который город теперь спасет! – Эви повисла на его локте. – Только он может управлять этим самоходом, а тебе надо…
Стряхнув ее, здоровяк приставил ствол к моему лбу. Я никогда не видел раньше этого человека, но слышал о нем: Егор Разин – вроде бы простой наемник с юга, хотя о его прошлом ходили всякие невероятные слухи – каким‑то образом ставший главой охраны Меха‑Корпа… и чуть ли не всего клана.
Обрез поблескивал хромированной сталью, с обмотанной полосками мягкой кожи рукояти на цепочке свисал серебряный брелок – крошечная авиетка.
Я сидел неподвижно, подняв голову. Ствол обреза больно давил мне в лоб.
– Убьешь меня – и никогда ничего не узнаешь, – сказал я.
И при этом позвал мысленно:
«Голос! Эй, Голос!»
В голове моей произошло нечто, что я бы назвал «вспышкой темноты». На мгновение все померкло, причем каким‑то образом померк и я сам, словно на мой рассудок набросили темный колпак, и он уснул, – ну, как глупая птица в клетке, накрытой темным одеялом, это длилось совсем недолго, а после мир возник снова. Я заморгал, не понимая, что происходит.
Егор Разин быстрым плавным движением бросил обрез обратно в чехол. Шагнул назад, одернув полу шинели. Эви тут же встала между нами. В дальней части Форта бушевало пламя, со всех сторон раздавались крики. Грип, потушив горящего человека своей курткой, волок его прочь. Между гаражами и колонкой на другой стороне двора бегали люди с ведрами, четверо полуголых мужчин тащили за собой сцепку из двух тележек – на одной была бочка, на другой помпа. В верхней ее части торчал рычаг, как на водяных колонках, ниже покачивался конец резинового шланга.
«Голос!» – еще раз позвал я и снова остался без ответа.
Разин пристально смотрел на меня. Я перевел взгляд на постройки. От мастерских уж точно ничего не осталось, а гаражи завалило обломками так, что Форт, должно быть, почти полностью лишился своего автопарка.
– Ты! – сказал Разин, повернув голову к Эви. – Что имела в виду, когда сказала, что только он может управлять самоходом?
– Ну, это я, будем говорить, соврала, – сообщила цыганка. – Просто мне надо было, чтобы ты не пристрелил доставщика с ходу.
– И ты думала остановить меня этими словами? Зачем мне его самоход?
Она повела смуглым подбородком в сторону горящих гаражей.
– А как еще мы поедем в Гильдию за помощью?
Разин повернулся ко мне.
– Теперь ты. Что можешь мне рассказать?
Я пожал плечами.
– Например, кто меня нанял, когда, где. Но я заговорю только после того, как мне развяжут руки.
– Тут не ты ставишь условия, доставщик, – отрезал Разин.
– Это понятно, но подумай вот о чем: стал бы я дожидаться взрыва посреди Форта, если б знал, что в ящиках динамит?
– Не только динамит, – возразила Эви. – Так рвануло… Видели этот столб огненный? Там и тротил был, и смесь какая‑то горючая в бочках. Хорошо все рассчитали, некроз им в пятки!
Я покачал головой и пробормотал: «Я ничего не видел», а Разин спросил:
– Кто рассчитал?
– Омеговцы, кто ж еще? – удивилась Эви. – Ясно же, что это их диверсия.
Ветер изменил направление, и площадку перед гаражами начало быстро заволакивать дымом. Из серого марева вынырнули двое – высокий худой человек в светлом и коренастый крепыш с пистолетом на ремне, скорее всего охранник высокого.
– Разин, что произошло? – прижимая к лицу платок, спросил первый.
– Диверсия, – отрезал начальник охраны Меха‑Корпа. – Вряд ли вы что‑то спасете, но… Организуй здесь все.
Пока они говорили, Эви подскочила ко мне. В руках блеснул нож. Цыганка помогла мне выпрямиться, подхватив под мышки, и разрезала стягивающую веревку.
Разин широкими шагами прошел мимо, на ходу схватив меня за плечо и рванув за собой так, что я едва не упал. Отпихнув его руку, пошел следом. Эви засеменила рядом.
– Куда ты? – удивленно спросил мужчина в светом.
– Разобраться со всем этим, – ответил Егор Разин.

* * *

Постукивая кулаком по железному столу, он размеренно говорил:
– Того, кто занимается перевозками между нами и Харьковом, действительно зовут Богдан. Но он никогда не болел земляной лихорадкой. И он не расстрига. Бывший торговец, водил караваны между Крымом и Московией.
– Ну так и что? – спросила Эви. – Все ведь и так уже ясно! Омеговцы узнали про перевозки и наняли Музыканта, чтоб он доставил очередной груз от Цехов… Якобы. Настоящего Богдана, наверное, убили. К вам такие грузы привозили уже много раз, и охрана на воротах не очень‑то проверяла, тем более сейчас суматоха из‑за армии Омеги. Но в этом грузе была взрывчатка, динамит и какая‑то жидкость…
– Почему груз взорвался именно тогда, когда взорвался? – перебил Разин.
Он сидел на стуле за железным столом, а мы – на круглых вращающихся табуретах. На верхнем этаже башни почти не пахло гарью, свежий ветер дул за узкими решетчатыми окнами, толстые стены были покрыты железными плитами. Чугунные балки подпирали потолок с круглым люком в центре. К нему вела наклонная лестница. Устроить серьезную атаку на башню можно было разве что с авиетки или дирижабля, но Разин и это предусмотрел: люк вел в бронеколпак на крыше, где стояли счетверенный пулемет на турели и штабель коробов с патронными лентами.
– Почему так вовремя? – повторил Егор Разин, стукнув кулаком по столу. Кулак у него был большой – стол дрогнул, и позади Разина закачался подвешенный к потолку на двух крюках, устланный одеялами гамак.
– Как они рассчитали? Немного раньше – и груз не попал бы в Форт. Позже – и хотя бы один из ящиков успели открыть в мастерских. А потом повредить либо вывести отсюда весь груз.
– Может, запал сработал, потому что ящик вскрыли? – предположила Эви. – Хотя оно так рвануло… Вроде одновременно все эти ящики и бочки взорвались, будто сигнал откуда‑то пришел. Но при том в разных местах, я же видела… То есть их уже разнесли по разным помещениям, да?
Разин кивнул, глядя на меня. Я сказал:
– Конечно, был сигнал.
– Откуда знаешь? – спросил он.
– Кто‑то следил за самоходом от самой Рязани. Полз за мной по пескам… Потом, думаю, он нас потерял, когда мы провалились в тоннель под руслом. Но позже оказался между нами и омеговцами. Догнал «Зеб» уже на подъезде к Арзамасу, но держался незаметно, на дорогу не выезжал. Прятался за холмами. Проследил, как мы въехали в Форт, в бинокль такую большую машину можно увидеть с холмов. Потом выждал немного и…
Разин встал, сложив руки за спиной, выглянул наружу.
– Теперь вам город не спасти? – спросила Эви.
Он ответил, не оборачиваясь:
– С нашим оружием мы могли продержаться очень долго. Омеговцы… Их много, но у нас были продуманы способы обороны. А теперь…
– Арсенал тоже сгорел? – спросила Эви.
– Не все, часть. Но бронемашин не осталось. Мастерские, склад с боеприпасами… Нет, теперь не выстоим.
Он развернулся, скрипнув каблуками по железному полу, наклонился, упер кулаки в стол. Хмуро оглядел нас обоих.
– Эвитта, ты – официальный переговорщик Улья?
Она кивнула, и я покосился на цыганку. Она ведь простой пилот, не так ли? Летела на разведку… По‑моему, из болтливой, простодушной, грубоватой, плохо воспитанной Эвитты переговорщик как из меня фермер.
– И ты предлагаешь помощь Гильдии?
– Да, – сказала она. – Мы поможем вам, как помогли тогда, с некрозом.
– Тогда вы кое‑что получили взамен, – проворчал Разин. – Одно… устройство.
– Нерабочее, – возразила она. – Оно сгорело еще до того, как попало в Улей. И дело совсем не в том. Гильдия и ваш клан – давние союзники. Улей готов прислать помощь, если глава Меха‑Корпа попросит об этом и… и пообещает кое‑что взамен.
– То есть мне нужно обратиться к старшинам Улья лично?
Она развела руками.
– Кто‑то должен дать гарантии, что ваша часть соглашения будет выполнена. После того, как не стало Юны Гало…
Я нахмурился, услышав это. Юны Гало, управительницы Меха‑Корпа, «не стало»? Что это значит? Она пропала, убита, умерла от какой‑то болезни? В любом случае, выходит, теперь Егор Разин полновластный хозяин здесь? На ходу вытащив из кармана ключ, Разин прошел к стоящему под стеной высокому железному шкафу и открыл его. Снял шинель, повесил на торчащий из двери крюк и стал доставать из шкафа оружие. Серебристый обрез в чехле был слева, а справа он повесил второй, в котором находилось очень похожее оружие, но без брелока и с вороненым стволом. Разин стал вешать на ремень ножи и кобуры с пистолетами. Закончив, повернулся ко мне и сказал:
– Поставщик, по твоей вине погибло много людей. Может, ты и не знал, что за груз везешь, но привез его именно ты. И это по твоей вине омеговцы ворвутся в город через три‑четыре дня. И не оставят тут камня на камня. Погибнет еще больше… Ты поможешь мне помешать этому?
Я молчал, не понимая, что он собирается предложить. Вернее, понимая, но… Но на что этот человек рассчитывает?
– В противном случае, – продолжал Егор Разин ровным голосом, – я убью тебя прямо сейчас и уеду на твоем самоходе.
– И что ты от меня хочешь? – спросил я.
– Давно в доставщиках?
– Много сезонов.
– Хороший водитель?
Я пожал плечами.
– Да. Очень.
– Знаешь эти места?
– В общем‑то да.
– Повезешь меня на запад. Нас. – Разин указал на Эви.
– Что, до самого Улья? – хмыкнул я. – Это сколько ж туда ехать… К концу сезона ветров как раз и попадем.
– Разин, о чем ты? – недоуменно спросила Эви, поднимаясь. – Ехать слишком далеко. Сколько Арзамас выдержит осаду? Ты сам сказал – три‑четыре дня! Да к тому же на пути будут батальоны Омеги! Как нам миновать их?
– Они сами минуют нас, – отрезал Разин. Закончив с оружием, он сорвал шинель с крюка и направился к двери. Движения у этого человека были очень быстрые и резкие, но не порывистые, наоборот, они казались продуманными, четкими, как у бойца, тренированного с детства, очень хорошо владеющего своим телом. – Мы поедем через Отстойник, а омеговцы обойдут его стороной.
– Отстойник? – Я тоже поднялся, услышав это.
Разин шагнул наружу, из двери донесся его голос:
– Там припрятано кое‑что. Оно поможет быстро попасть в Улей. Не бойся, доставщик, у меня есть защитные костюмы.

Глава 2
ОТСТОЙНИК

Стоящий на носу самохода Егор Разин оглянулся и прокричал:
– Осторожно! Скоро скользкий асфальт начнется!
– Вижу, – проворчал я, плавно поворачивая штурвал, чтобы объехать небольшую рощицу. – А еще лучше видел бы, если бы ты мне обзор своей спиной не заслонял.
Эви устроилась сбоку от рубки в моем кресле‑качалке, Разин упер локти в бронированный щиток крупнокалиберного пулемета, который механики установили в передней части «Зеба», пока другие конопатили дыры в бортах. Рядом, привязанная к пулеметной турели, лежала большая кожаная сумка.
Мы покинули Арзамас как только смогли, то есть вскоре после того, как я согласился вести этих двоих в Отстойник. Я до сих пор не понимал, зачем это нужно новоиспеченному хозяину Меха‑Корпа, но особого выбора у меня не было.
Мутант побери, с самого начала всего этого дела у меня почти никогда не было никакого выбора! Ведь если разобраться – откуда взялись те бандиты, неумело изображающие монахов? Это Богдан (которого на самом деле звали как‑то иначе) подрядил их, чтобы повредить «Зеб» и принудить меня взяться за доставку.
И братья Ротники, вдруг сообразил я, тоже были замешаны! Именно поэтому они наняли меня перевозить те клятые яйца, а не использовали один из своих грузовиков – Замок Омега подкупил их или как‑то заставил участвовать в игре, чтобы взорвать мастерские и оружейные склады Форта перед самой осадой, чтобы Меха‑Корп не успел оправиться, чтобы легко взять город…
Мной играли, бросали на доску так и этак, словно игральную кость!
И что теперь? Теперь я еду в самое опасное место северной Пустоши, да еще и с двумя пассажирами на борту! А ведь второе мое правило после «Груз всегда попадает по назначению», второй мой главный принцип, который я никогда не нарушал: «Никаких пассажиров на борту!» Я не очень‑то люблю людей, мне по нутру ровный гул мотора, звук гитары и губной гармошки, шум ветра и шелест песка, струящегося по склону барханов – но не звук человеческого голоса! То есть поболтать да послушать других, покрутиться в толпе тоже иногда хочется, но для этого вполне хватит коротких остановок между доставками. А теперь…
– И откуда такое вообще могло взяться? – спросила Эви, глядя вперед. – А, Музыкант?
Я пожал плечами.
– Орест любил истории всяких таких странных мест в Пустоши выяснять, так он когда‑то говорил…
– Кто это – Орест? – перебила она.
– Один мой… старый знакомый. Старый – во всех смыслах. Говорил, что до Погибели были такие фабрики: химические.
– Что это значит?
– Ну, они вещества разные производили. И при этом всякие отходы ядовитые получались. Эти отходы в определенных местах закапывали. В цистерны сливали или еще что‑то с ними делали. Так вот Отстойник – это такое место, то есть здесь было большое кладбище отходов. Но во время Погибели или сразу после нее сюда бомба попала вроде той, которой ты танкер остановила, только сильнее раз так в сто, а может, и в двести. Взорвалось, ядовитые вещества как‑то разлетелись, снова упали. Ну вот и получилось это .
Я махнул вперед. Мы приближались к Отстойнику; сквозь висящую над ним дымку уже проглядывали мертвые деревья и темные конические силуэты холмов за ними.
– Вот это техника! – воскликнула вдруг Эви.
Поднявшись из кресла, она показала влево, на склон каменистого холма.
Я выглянул в окно. На склоне стояла необычная приземистая машина – обводами ее корпус смахивал на танкер, только без башни, передние колеса были из литой резины, а вместо заднего моста – гусеницы. Но больше всего меня удивила кабина: полукруглый колпак, покрытый хитиновым панцирем, с длинными гибкими усиками антенн и распахнутым люком наверху. Присмотревшись, я понял, что это вовсе не хитин, а рябое от ржавчины железо. Двигатель бронехода рокотал громче моторов «Зеба». Рядом с гусеницей сгорбился человек. Он бил кувалдой по тракам, скорее всего, вколачивал железный «палец», соединяя разорванные звенья.
– Стреляйте! – заорал я, узнав его.
Эви растерянно оглянулась.
– Стреляй, Разин!!
Человек возле бронехода, обернувшись, схватился за висящий на поясе разрывник.
Лязгнув затвором, Разин дернул пулемет, но турель заклинило, и ствол оружия остался смотреть прямо по курсу «Зеба». С носа долетела ругань.
Богдан выстрелил первым. Он целил в Разина, но я газанул, и пуля из разрывника угодила в кресло. Разлетелись щепки, и мое любимое кресло‑качалку, которое было со мной столько сезонов, сидя в котором я сочинил кучу песенок, исполняемых теперь по всей Пустоши, будто ураганным порывом смело за ограждение.
Разин врезал ногой по турели. Он выкрикивал какие‑то незнакомые слова – явно ругался, только я не мог ничего понять. Эви вскинула револьверы, но Богдан успел запрыгнуть на бронеход и нырнул в люк.
Я крутанул штурвал, направив «Зеб» к бронеходу. Расстрига высунулся наружу – теперь разрывник висел на поясе, а в руках была толстая труба длиною в два локтя.
Они с Эви выстрелили. Если бы цыганка знала, что противника защищает броня, то целила бы ему в голову, а так Богдан лишь дернулся, когда в него угодила пуля. И жахнул из ракетомета. Дымная полоса с шипением пронеслась к самоходу. «Зеб» содрогнулся от взрыва.
Хорошо, что движки у нас сзади, а то бы каюк настал моему самоходу. Ракета пробила борт и взорвалась в пустом трюме. Ударная волна взломала палубу перед рубкой, сбросив Эви за ограждение.
А у Разина от толчка расклинило турель. Толстый ствол задрожал, озарившись быстрыми свирепыми вспышками. Оружие глухо, тяжело застучало, звук этот отдался легкой болью в груди.
Крупнокалиберные пули ударили в Богдана. Он бросил ракетомет и схватился за разрывник. Пули колотили в него, тело сотрясалось. Богдан вылез на покатую броню, двигаясь будто против ураганного ветра, наклонившись вперед, шагнул раз, другой. Поднял разрывник. Разин присел, задирая ствол пулемета.
Следующая пуля оторвала Богдану голову. Эви где‑то позади вскрикнула, я сжал штурвал так, что побелели костяшки пальцев. Разин выглянул над щитком и крикнул:
– Тормози!
Перемахнув за ограждение, он вытащил серебристый обрез из‑под шинели и побежал к бронеходу.
Я остановил машину, не глуша движки, вышел из рубки и первым делом посмотрел за корму. Эви сидела на песке и трясла головой. Крови не видно – похоже, ее только контузило. Раз она вскрикнула, увидав, как Богдан лишился кумпола, значит, соображает что к чему – ну и хорошо. Спрыгнув, я окинул взглядом «Зеба». Колеса были целы, в борту точно посредине появилась здоровенная дыра, в которой виднелись сломанные внутренние перегородки и обгоревшие куски свалившихся вниз палубных досок.
Я отвернулся, чтобы не видеть эту рану, и медленно пошел ко второй машине.
Тело расстриги лежало на броне. Разин, успевший спрыгнуть в люк бронехода и заглушить двигатель, выбрался обратно.
– Эвитта цела? – спросил он.
Я кивнул, остановившись внизу, а Разин склонился над мертвецом и зачем‑то разорвал рубаху на его груди. Пригляделся и сказал негромко:
– Металлопластик.
– Что? – не понял я.
– На этом человеке композитная броня, вот что. – Выпрямившись, он уставился на меня. – Ты знал его?
– Это тот, кто меня нанял.
– Это, – Разин пнул безголового мертвеца, – человек Губерта!
– Не знаю никакого Губерта. – Я обернулся, услышав шаги Эви. – Парень назвался Богданом и нанял меня доставить груз в Арзамас.
Цыганка остановилась рядом. Темные волосы ее растрепались, из носа текла кровь, она то и дело вытирала лицо рукавом и громко сопела.
– Как ты? – спросил я.
– А ты не видишь? Очень хорошо себя чувствую, аж ноги дрожат! – Она фыркнула, и капельки крови разлетелись из ноздрей. – Ладно, на аварийной посадке еще хуже бывает. Шмякнешься, бывало, на полосу, так только и думаешь, чтоб хребет из темечка не выскочил. Что тут у вас? Кто этот тип?
– Этот человек нанял меня доставить груз в Арзамас, – повторил я.
Разин пробормотал:
– Выходит, атаку на город организовал Губерт?
– Что за Губерт? – спросила Эви. Он молчал, и цыганка пихнула меня в плечо.
– Откуда я знаю? – Показав на главу Меха‑Корпа я зашагал к «Зебу». – Его спрашивай.
– Бинокль мне дайте! – окликнул нас Разин.
Эви забралась на палубу вслед за мной, вытащила из кожаной сумки бинокль, спрыгнула и вернулась к бронеходу. Я, войдя в рубку, прислушался к звуку моторов. Вроде бы не звенят, ровно работают.
Передвинув рычаг, я повел машину к склону. Слева за каменистым холмом были развалины древней эстакады, справа – роща. Когда «Зеб» остановился возле бронехода, Разин опустил бинокль и показал влево. Забравшаяся на покатую носовую броню Эви крикнула:
– Едут!
Придерживая штурвал одной рукой, я снял бинокль с полки.
Два или три батальона омеговцев двигались в сторону Арзамаса. Четыре… нет, пять танкеров, больше десятка сендеров с мотоциклетками и два грузовика с солдатами в открытых кузовах. С двух сторон машины объезжали груду обломков, лавировали между откатившимися от нее кусками бетона. Одного этого отряда хватило бы, чтобы оккупировать Рязань, а к Арзамасу, судя по всему, двигалось несколько таких групп, чтобы соединиться и окружить его кольцом машин, людей и направленных на город стволов.
Конец Форту, понял я, увидев прицепленные к грузовикам пушки на колесных лафетах. Его просто раздолбают снарядами, а после захватят, и Меха‑Корп, лишившийся своих оружейных складов, ничего не сможет сделать.
– Разин! – позвал я, когда оба они перебрались на палубу самохода, и тронулся с места. – А почему вы вообще с Омегой сцепились?
Он повесил бинокль на ремень, присел за бронированным щитком пулемета и спросил:
– Кто на кого нападает?
– Хорошо, не вы с ними сцепились, – почему они на вас насели?
– И тот и тот – кланы наемников, – пояснила Эви, шагнув в дверной проем.
– Ну и что? В Замке тренируют солдат, танкеры делают, броневые сендеры, а Меха‑Корп готовит наемных убийц… – Я замолчал, догадавшись, в чем тут дело.
Разин сказал:
– Есть богатая ферма. Или несколько, рядом. Им угрожает банда. Хочет треть каждого урожая, иначе грозится всех спалить. Фермеры могут нанять бригаду на танкере, они приедут, подорвут бандитское логово, перестреляют бандитов, остальные разбегутся. Или фермеры могут нанять одного убийцу. Ночью он проникнет в логово, зарежет главаря банды с первым помощником и подбросит в общий котел отраву. Наутро придут фермеры и добьют остальных. Один такой убийца обойдется им дорого, но дешевле, чем бригада омеговцев с танкером. Так почему они напали на нас, доставщик?
– Ладно, – проворчал я. – Все понял… Э, а те три к нам жмут!
Эви с Разиным повернулись к эстакаде. Омеговцы, миновав обломки, растягивались длинной цепью, следуя дальше к Арзамасу, но три сендера свернули и неслись к нам.
– Гони! – приказал Разин.
Утопив педаль газа, я крикнул:
– Сам сказал, там скользкий асфальт начинается!
– Ну так ловчее рули, доставщик!
Взревели движки – один был новый, снятый на скорую руку с наполовину сгоревшей машины из гаража Форта. На другом моторе заменили шкив да еще заварили и запаяли самые большие дыры в бортах с кормой – и это все, больше никакого ремонта, слишком уж мы спешили.
Отстойник был уже близко. Впереди лежала широкая полоса скользкого, блестевшего от маслянистого налета асфальта. Не знаю, что за вещество пролилось там когда‑то, но ни один водитель в своем уме старался не заезжать на него.
Сендеры мчались наперерез, уже видны были темные шлемы омеговцев. Разин вцепился в рукояти пулемета и развернул его в сторону машин. И тут «Зеб» заскользил. Заднюю часть повело вбок, большие ребристые колеса засвистели, прокручиваясь по маслянистому налету. Я плавно вывернул штурвал, но корму заносило все сильнее. Эви, сунувшись в рубку, крикнула: «Да выровняй ты его!» На носу заработал пулемет.
Залязгали о палубу необычно большие гильзы. Сендеры как раз достигли границы асфальта, когда он вспух перед ними. Две машины вильнули, уходя в стороны, а третья угодила прямо под очередь, которая, как пила, разрезала ее напополам.
Через капот, толстую раму с лобовым стеклом, кабину, багажник прошла череда разрывов, а потом в две стороны разлетелись обломки и тела.
Разин наклонился вбок, поворачивая пулемет, но сендеры свернули так резко, что обоих занесло. Один все же влетел на затянутый маслянистой пленкой асфальт и почти сразу перевернулся; третий понесся обратно.
Пулемет смолк, Разин выглянул над щитком. Я как раз сумел справиться с управлением, и «Зеб» начал выравниваться. Асфальт сменился черной рыхлой землей. Я снизил скорость, оглянулся – машины остановились, омеговцы из той, которая стояла на всех четырех колесах, побежали к перевернутой, откуда выбирались другие солдаты.
А справа из‑за рощи выкатили несколько мотоциклеток, за ними показались сендеры, следом выползли танкеры. Машины начали вытягиваться длинным строем, смыкаясь с группой, выехавшей из‑за развалин эстакады, – вскоре фронт движущейся армии станет сплошным и чуть позже возьмет Арзамас в кольцо. Но мы успели выйти из захлопывающихся челюстей капкана.

* * *

– Надевайте быстрее, – сказал Разин.
Костюмы состояли из высоких резиновых сапог, длинных штанов, курток, резиновых перчаток и натягивающихся на голову резиновых масок со стеклянными кругами окуляров и короткими гофрированными хоботами. На концах хоботов были черные пластиковые кругляши с угольными фильтрами внутри. С собой у Разина их было девять, он выдал нам с Эви по три.
Штанины особыми крючками пристегивались к голенищам сапог, края перчаток – к рукавам куртки. На одежду пошел плотный брезент, пропитанный каким‑то лаком, отчего поблескивающая ткань напоминала гибкий пластик.
Остановив «Зеб» на краю мертвой рощицы, я прошел в носовую часть, где Эви с Разиным открыли лежащую возле пулемета сумку. Скинул ботинки и стал надевать костюм. Тот оказался неудобным и неприятно пах, но соваться без защиты в густое облако миазм, висящее над лесом, было нельзя.
– Надолго хватит? – спросил я, проверяя, хорошо ли привинчен фильтр на конце хобота.
Надевая перевязь с обрезами поверх костюма, Разин сказал:
– В Отстойнике – ненадолго.
Эви тоже нацепила пару револьверов, которыми разжилась в Форте, и длинный нож. Я натянул маску на голову – она воняла резиной, но идущий от леса дух был еще неприятнее, – протер окуляры, поморгал и заспешил обратно к рубке. Но на полдороге остановился, кинув взгляд через плечо, оттянул нижний край маски и спросил:
– Куда ехать?
Спутники в своих масках напоминали уродливых мутантов с гладкими зеленоватыми головами и короткими хоботами. Глава Меха‑Корпа молча показал направление.
За лесом начинались низкие конические холмы, а дальше все тонуло в море густых ядовитых испарений, над которым как плоская столовая гора выступала бетонная платформа на низких сваях. Наверх вел пологий пандус, посреди платформы виднелся большой полукруглый ангар. Кажется, у него не было торцевой стены.
Ехать недолго, решил я, заходя в рубку. Хотя это по обычной местности недолго, но по Отстойнику…
Дорога впереди оставляла желать лучшего, и я запустил оба движка. Новый гудел непривычно, как‑то не в унисон со старым, в нем что‑то постукивало и посвистывало – короче, намучаюсь еще с ним. «Зеб» теперь совсем в развалину превратился, и на какие деньги его ремонтировать… да что там ремонт, тут почти все детали менять пора!
Самоход покатил вперед, и рубку окутал серо‑коричневый туман. Мне вдруг мучительно захотелось сорвать с лица эту вонючую маску и достать губную гармошку, висящую на шнурке под костюмом. И заиграть, передав музыкой свое впечатление от этого места, – да так, чтобы Эви захлопала в ладоши и воскликнула что‑нибудь вроде: «А хорошо получилось! У тебя талант, Музыкант, ты музыкой смог картинку создать, никогда б не подумала!» Ведь это место – такая же часть окружающего мира, а значит, и моей жизни, как и все стальные места, которые я посетил, а значит, мой блюз, о котором я на время совсем позабыл, будет не полным, если я не включу в него свое впечатление от Отстойника.
Я повернул штурвал, направляя самоход между деревьями. Сейчас играть нет никакой возможности, надо просто получше запомнить все, что вижу. Хотя окуляры маски быстро запотевали снаружи и приходилось то и дело протирать их.
Эви с Разиным стояли на носу. Она достала револьверы, он держался за рукояти пулемета. Никогда не слышал, что в Отстойнике кто‑то обитает… но всякое может быть.
Деревья росли редко, и большую часть времени мне удавалось вести самоход между ними, хотя иногда борта цепляли то одно, то другое, с хрустом ломая сухие черные стволы. Все деревья были мертвы, да не просто мертвы – они тлели темным дымком, который струйками сочился из трещин в коре.
Мы углубились в рощу. Струйки дыма поднимались со всех сторон – поначалу тонкие, выше они расплывались и превращались в облако, висящее низко над кронами. Казалось, что от него вниз идут сотни нитей, концами прикрепленные к стволам и веткам.
Я оглянулся – скользкий асфальт и пустыри за ним пропали из виду, теперь лес был со всех сторон.
Раздалось уханье. До того мы ехали в полной тишине – то есть моторы гудели, в недрах «Зеба» лязгало, стрекотало и шипело, но снаружи, в мертвом лесу, царила мертвая же тишина, – и потому отрывистое, громкое уханье это прозвучало как‑то очень неожиданно. Я так и подскочил, машинально схватился за рукоять «шершня» в кобуре, но вспомнил, что он не заряжен. Егор Разин не особо доверял мне – отказался дать патроны к пистолету и Эви запретил делиться.
Что‑то перепрыгнуло из одной кроны в другую, двигаясь прочь от «Зеба». До того оно висело неподвижно, и я просто не заметил тварь, приняв за часть ствола, только теперь понял, что она живая. Мутант был размером с человека и двигался очень быстро. Мне показалось, в воздухе он сделал кувырок, и за ветки другого дерева схватился уже ногами. А еще показалось, что на нем короткий широкий плащ, полы которого на лету трепетали и развевались.
Разин рванул пулемет, разворачивая стволы в сторону твари, Эви выстрелила из револьверов. Мутанта швырнуло вперед, он врезался в крону, проломив несколько веток, взорвавшихся дымными облачками, свалился на землю. Теперь в ядовитом тумане его почти не стало видно. Неясный силуэт вскочил и бросился прочь. Эви прицелилась, но Разин хлопнул ее по плечу, и цыганка не стала стрелять.
Впереди была широкая просека, а дальше лес заканчивался. Эви, повернувшись к рубке, громко пробубнила что‑то. Зафиксировав штурвал, я выбрался на палубу и быстро подошел к ней. Разин перезаряжал пулемет. Упершись лбом в мой лоб, Эви сказала:
– Музыкант, ты много где побывал. Слышал когда‑нибудь про тварей, которые живут в Отстойнике?
Я отрицательно качнул головой, и цыганка повернулась к Разину:
– А ты? Почему мы именно сюда едем? Если ты здесь уже был, значит, видел… – Не договорив, цыганка закашлялась и принялась поспешно менять фильтр на конце хобота. Разин так и не ответил. Я жестом попросил, чтобы мне дали патроны. Эви полезла в сумку на поясе, но Разин, как раз закончивший разбираться с пулеметной лентой, повернулся к нам и покачал головой. Потом указал мне на рубку.
Я вернулся туда и остановил «Зеб», не глуша моторы. Привалился к штурвалу, наблюдая за двумя людьми на носу самохода. Воздух под маску проникал хуже – фильтр почти забился. Надо же, как быстро это произошло в Отстойнике. Не понимая, почему стоит самоход, Эви с Разиным повернули к рубке обтянутые резиной головы, на которых поблескивали круглые окуляры. Я молча глядел на них. Цыганка зашагала к рубке, за ней последовал глава Меха‑Корпа. Эви вошла внутрь и похлопала по черной пластиковой шайбе – мол, фильтры забиваются. Разин встал в дверях, ткнул пальцем мне в грудь, а потом вперед, показывая, что нужно ехать.
Я достал «шершень», отщелкнул барабан и сделал вид, что вставляю патроны. Разин отрицательно качнул головой и снова показал вперед.
Тогда я просто отвернулся от них.
Разин сунулся в рубку, протянув руку, чтобы взять меня за шиворот. Я отбил ее, отскочил, схватившись за нож. Эви встала между нами, топнув ногой, толкнула в грудь меня, его, покрутила пальцем у виска, показывая свое отношение к драке посреди Отстойника, решительно открыла сумку, достала горсть патронов и сыпанула их на кресло за штурвалом. Потом повернулась к Разину.
Не делая больше никаких жестов, он вышел наружу и зашагал к пулемету. Эви последовала за ним.
Я быстро зарядил «шершень», четыре оставшихся патрона сунул в карман, толкнул рычаг и повел «Зеб» дальше. Роща почти закончилась, впереди лежали одинаковые конические холмы из мелкого щебня, затянутого розоватой пленкой. Туман стал гуще, он клубился, от щебенки поднимались темные струи, обтекали борта самохода и позади него завивались большими дымными кольцами.
Не снижая скорости, мы въехали в узкий распадок между холмами. Я вдохнул поглубже, развинтил шайбу на конце хобота, взял с полочки за штурвалом новый фильтр и быстро прикрутил. Вдохнул – воздух стал чище.
Осмотрев старый фильтр, постучал по донышку. Просыпавшийся на пол из шайбы черный порошок запузырился, исходя шипящей пенкой. Я выбросил фильтр через дверь и взялся за штурвал.
Розовая щебенка трещала под колесами. Вскоре она закончилась вместе с коническими холмами, и пришлось затормозить, чтобы включить пониженную передачу. Начались ломкие, покрытые трещинами пласты отработанного шлака, они лежали ступенями, один выступал за другой, тяжелая машина продавливала их, колеса оставляли в черной крошащейся поверхности глубокие колеи. Платформа на низких сваях стала ближе, теперь я отчетливо видел полукруглую крышу ангара из рифленого железа.
«Зеб» проехал мимо огромной оплавленной булыги, покрытой застывшими бурыми потеками. Миновав несколько завалов отработанной породы, мы поравнялись с высоким холмом, состоящим из какой‑то спекшейся стеклистой дряни. Оттуда торчала толстая труба, из нее в большое озеро, затянутое маслянистой пленкой, на которой посверкивали радужные разводы, лился поток чего‑то густого и пузырящегося.
Мутные волны накатывали на берег и отступали, оставляя разноцветные лужицы. На краю озера стояла платформа с ангаром, от берега к ней вела длинная наклонная плита.
Рядом с озером пылал костер. Пламя было зелено‑синим, с желтыми и алыми проблесками – по‑моему, там горели куски пластмассы, обрывки резины и сгустки нефти. Вокруг костра сидели и стояли мутанты. Сначала я принял их за здоровенных летучих мышей, потом только понял, что они все же больше смахивают на людей. Узкомордые тощие твари густо заросли короткой темной шерстью.
Один, самый крупный, вскинул руки, под которыми двумя парусами раздулись перепонки. Вожак издал гортанный возглас и взмахнул длинной арматурой с заточенным концом.
Они начали отталкиваться от земли, расправляя перепончатые крылья, взлетать в воздух.
Я газанул, направив «Зеб» прямо на костер – все равно развернуться здесь было негде. Разин дал длинную очередь, но сбил только одного мутанта. Остальные разлетелись, на ходу швыряя в нас камни и железные прутья.
Присев, Разин спрятался за пулеметным щитком. Эви побежала к рубке, на ходу стреляя из револьверов. Камень ударил ей в затылок, она влетела в распахнутую дверь и растянулась на полу.
Под колесами «Зеба» зашипели угли, от костра разлетелись сине‑зеленые искры. Я вывернул штурвал, направляя самоход к наклонной плите, но правыми колесами все‑таки въехал в озеро. Вдоль борта заструился дым. Прибавив скорость, я вырулил на берег, и «Зеб» сильно накренился на правый борт. Да что происходит?! Неужели бурда в озере настолько ядовита, что пожгла резину?
Разин снова открыл огонь. Мутанты, беспорядочно снующие над «Зебом», откатились к корме, и вожак подлетел совсем близко к дверному проему. Встав на колени посреди рубки, Эви вскинула револьверы. Жахнул сдвоенный выстрел. И тут же прозвучали еще два – это Разин, бросив пулемет, побежал к нам и на ходу саданул из своих обрезов.
Заряды дроби сбили сразу несколько мутантов, остальные взмыли высоко над палубой. Вожак, получивший пулю в плечо и грудь, попытался спикировать на Разина, но Эви выскочила наружу и разрядила в мутанта последние пули, наделав дырок в перепончатых крыльях и в затылке мутанта.
Он рухнул на палубу, забился там, колотя по доскам ногами, Разин схватил его и швырнул через борт в озеро.
И тут же стало ясно, что лучше бы они не делали этого. Остальные твари будто взбесились – с пронзительным визгом они бросились к «Зебу». Как назло, именно в этот момент отказал второй фильтр. В носу защипало, рот наполнился горечью. Схватив с полки последнюю шайбу, я присел за штурвалом.
Что‑то выкрикнул Разин. В рубку ввалилась Эви, захлопнула за собой дверь. Я только начал привинчивать к хоботу последний фильтр, когда на палубе громыхнули обрезы.
Дробь разворотила стену, дверь сорвало с петель. Вместе с нею в рубку внесло ошметки плоти, за ними, будто темные лепестки, влетели куски перепонок. Эви прижалась к стене за железным шкафом, где мы когда‑то с нею прятались от мышей. Я трясущимися руками кое‑как прикрутил фильтр к хоботу. Похоже, в резьбу не попал – в носу по‑прежнему щипало, горечь во рту усилилась. Но возиться с шайбой времени не было, и я встал за штурвалом, вскинув «шершень».
В рубку сунулись сразу два мутанта, они столкнулись в дверном проеме. Я вдавил спусковой крючок, и твари отпрянули. Сзади на них с ножом в руках прыгнул Разин. Он вспорол одному брюхо, другого полоснул по горлу и врезал локтем по челюсти. Отбросив от себя, присел в проеме и стал перезаряжать обрезы.
Самоход едва не проскочил мимо плиты, ведущей к бетонной платформе на сваях. В голове шумело, першило в горле, слезы текли из глаз. Провернув штурвал, я навалился на него грудью, нащупал круглую шайбу на конце хобота и завинтил как следует.
Дышать сразу стало легче. Разин стволом обреза показал на ангар, я кивнул и прибавил газу. Поднятые колесами волны бежали от берега к толстым колоннам, на которых покоилась постройка. Перекошенный на правый борт «Зеб» въехал на плиту. Раздался громкий скрежет – это диски, резину с которых разъело в озере, заскребли по бетону.
Из‑за шкафа выглянула Эви. Разин показал ей на корму и сам высунулся наружу. Мутанты исчезли, но не успел я облегченно вздохнуть, как за спиной бахнули револьверы Эви. Разин побежал к пулемету.
«Зеб» со скрежетом вползал по плите. Когда передние колеса достигли площадки, Разин поднял ствол пулемета кверху и полоснул длинной очередью по внезапно появившимся там мутантам, потом подхватил кожаную сумку, прыгнул через ограждение и метнулся в ангар.
– Бежим! – Эви выскочила на палубу.
Позади захлопали перепонки. Передернув рычаг, я выскочил из рубки. Ко мне спикировали сразу несколько мутантов, я покатился по палубе, въехав головой в ограждение, вскочил, перевалился через него и побежал за цыганкой. Оглянулся на ходу.
Катившийся по инерции «Зеб» со скрежетом подполз к краю пандуса, и правые колеса соскочили с него. Самоход повис над озером. Я сбился с шага, но тут Эви схватила меня за руку и рванула за собой.
А «Зеб», тяжело перевернувшись, рухнул в ядовитую жижу рубкой вниз.
Донесся глухой удар, громкий плеск. Шипение. Над краем плиты взвились клубы сизого дыма. Я вскрикнул, вырвал руку из пальцев Эви.
Сбоку мелькнула тень, я вскинул пистолет, но выстрелить не успел. Подлетевший мутант впился когтями мне в плечо, повалил и поволок по площадке. За спиной раздался выстрел.
Я упал, раскинув руки, правая ладонь наткнулась на обрывок колючей проволоки. Подбитый Эви мутант свалился на бетон, вскочил и прыгнул ко мне. До крови поранив кожу, я схватил проволоку и хлестнул его по башке, как плетью. Он взвыл, зубы клацнули у моего лица, но я успел откатиться, и мутант, пропахав рылом бетон, свалился в озеро.
Вскочив, я похромал к ангару, из которого доносился нарастающий гул. Эви выпрыгнула навстречу с обрезами Разина в руках. Звук выстрелов я едва услышал – гул стал настолько громким, звенящим, что заломило челюсти.
В дальней части ангара стояла большая авиетка с вращающимися пропеллерами на крыльях. В кабине под толстым стеклянным колпаком сидел Разин. Он махнул нам и показал себе за спину.
Под фюзеляжем между крыльями виднелся откинутый люк с короткой лесенкой.
Фильтр окончательно забился – не сумев выдохнуть, я сорвал с себя маску. Сунулся вслед за Эви в люк, и тут все вокруг исчезло, после возникло вновь, переливаясь неестественно яркими красками. На мгновение возникли световые линии, очертили все предметы и сразу пропали. В голове застрекотало, зажужжало.
– Голос! – крикнул я, хватаясь за голову.
Эви вцепилась мне в плечи и потянула вверх.

Глава 3
УЛЕЙ

В наушниках голос цыганки казался низким и хриплым.
– Разин, эта машина – все, что у него есть. Представь, что в том кислотном озере утонул весь твой Арзамас.
Раздалось шипение, и Егор Разин отрезал:
– Мне безразличен Арзамас.
– Да? – удивился я и приподнялся на сиденье, глядя поверх головы Эви на обтянутый кожаным шлемом затылок пилота. – Зачем же ты все это затеял?
Он надолго замолчал. Я потрогал лоб, потер переносицу и позвал про себя: «Голос! Эй, Голос», – но он не отзывался. Рокотали пропеллеры на крыльях, свистел воздух сквозь щель в приоткрытом колпаке над головой. Авиетка неслась прямо под облачным слоем, в разрывах которого то и дело мелькали синие просветы. Казалось, если сдвинуть колпак до конца и выпрямиться в кабине во весь рост, подняв руку, то зачерпнешь в ладонь белый пух облаков.
– Я хочу спасти город, – медленно произнес Егор Разин, – а потом я сразу уеду из него.
– Почему? – спросил я.
Эви осторожно спросила:
– Разин, после Тимерлена Гало главой твоего клана стала его дочь, Юна. Где она сейчас?
Вместо ответа он сказал:
– Твое имя, доставщик?
– Альб, – ответил я.
– Я понимаю, чего ты лишился, Альб. Если Арзамас выстоит, я, прежде чем уйти, дам тебе место в Форте. Хорошую службу с большой опла…
– Нет, – перебил я. – Меня не интересует служба.
– Что тогда? Новый самоход? Хорошо, ты сможешь заказать в наших мастерских… после того, как их отстроят. Или я дам деньги, чтобы ты купил его себе и оснастил как захочешь.
– Вот это – лучше всего.
Потом мы долго летели в молчании. Я заснул, мне приснился самоход с большой надписью на борту «ЗЕБ‑2». Новенький, блестящий, с надраенной палубой, сверкающими серебром трубами ускорителя вдоль бортов и почему‑то с длинной мачтой, на которой вибрировал в потоке воздуха треугольный парус. Самоход стремительно катил через пустошь, барханы проносились мимо.
Проснулся я от того, что Разин сказал:
– Подлетаем.
Я протер глаза, размял поясницу, ноющую от долгого сидения в узкой кабине, и посмотрел над головой Эви.
Солнце садилось прямо впереди, лучи его расцвечивали висящую в воздухе дымку розовым и алым. И в дымке этой низко над землей проступала огромная, перевернутая вершиной книзу гора с неровными краями.
Эви оглянулась. Наверное, заметила, какими удивленными стали мои глаза, потому что в наушниках зазвучал ее голос:
– Никогда не был возле Улья, Альб?
Я завороженно глядел вперед. Между нами и городом небоходов висели на разной высоте черные воздушные шары – целая флотилия шаров с небольшими круглыми гондолами, от которых вниз шли канаты. У гондол не было бортов, и людей там тоже не было, только закрепленные ремнями аккуратные стопки мешков.
– Это из‑за гравитационной аномалии, – произнесла Эви, и я перевел взгляд на нее. – Слышал про аномалии в Пустоши, Альб? На юге есть Железная гора, она получилась из‑за действия магнитной аномалии, еще…
– А это что? – перебил я, показывая на ближний край висящей в воздухе горы.
Там была огромная дыра, ведущая в недра Улья, – сквозь такую могли бы разом пролететь два, а то и три дирижабля. Над ней из камня горизонтально торчали две длинные решетчатые фермы, на концах которых лежал блестящий железный диск с открытой палубой, окруженной высоким бортом, с четырьмя бронированными колпаками пулеметов по краю. Машина казалась недостроенной – один борт не успели покрыть облицовкой, и сквозь квадратные дыры было видно, что внутри деревянная решетка – наверное, чтоб уменьшить вес. Но какой бы легкой ни была машина… Неужели эта штука может летать?
– Дисколет, – с гордостью сообщила Эви. – Так его называют. Ну или летающая крепость. Наше новое оружие!
– За счет чего он будет держаться в воздухе? – спросил Разин, и впервые в его голосе я услышал удивление.
– Не знаю, – сказала Эви. – По‑моему, использовали тот же принцип, благодаря которому парит Улей. Но устройство дисколета – тайна даже для обычных небоходов. Теперь помолчите оба, я свяжусь с диспетчером, чтобы они убрали часть аэростатов. Сейчас не пролетим – взорвемся.
Разин подался в сторону, Эви дотянулась до приборной панели за штурвалом и настроила радиостанцию на нужную частоту.
– Улей, Улей! – донеслось до меня. – Это Эвитта Галекс! Улей!
Ей неразборчиво ответили. Эви что‑то забубнила в микрофон, а я посмотрел вниз.
Скорее всего, трос каждого шара был прикреплен к лебедке, чтобы поднимать и опускать их на разную высоту. Таким способом небоходы выстроили преграду для непрошеных гостей, если те захотят приблизиться к Улью с воздуха.
В моих наушниках пискнуло, и мужской голос произнес:
– Говорит диспетчер Улья. Назовите свой опознавательный код.
Эви затараторила:
– Танго‑танго фокстрот зулу четырнадцать. Эвитта Галекс, пилот из роя Небесных Шмелей, командир Карабан Чиора.
Из наушников полилось шипение. Разин оглянулся. Он весь напрягся, пальцы на штурвале побелели. Снова пискнуло, раздался голос диспетчера:
– Танго‑танго фокстрот зулу четырнадцать, вам откроют второй эшелон. Ждите указаний.
Разин вопросительно глянул на Эви.
– Нас пропустят, – сказала она.
И тут же три черных аэростата перед нами поползли вниз.
– Что будет, если крыло зацепит трос? – спросил я.
– Отрубить может, но аэростат при этом взорвется. В гондолах динамит и заряды со шрапнелью.
– Чтоб окончательно добить, – заключил Разин.
Эви повернулась ко мне и окинула любопытным взглядом.
– Что? – спросил я.
– Да смотрю: молодец ты, хорошо держишься. Сначала дрых, теперь в окно пялишься. А когда спал, так захрапел даже.
– Угу, – буркнул я, думая о «Зебе».
– Альб, ты раньше летал?
Я кивнул.
– Оно сразу заметно, – не унималась Эви. – Ползуны, то есть люди, которые на земле живут… ну это мы их так иногда называем… Короче, блюют они частенько с непривычки прям в кабине, а иногда орут, чтоб их выпустили. А ты полет совсем спокойно переносишь, прям на удивление.
Авиетка завалилась на левое крыло, поворачивая в просвет, открывшийся после того, как шары опустились ниже высоты, на которой мы летели. Несколько мгновений в иллюминаторах по бокам мелькали тросы и другие аэростаты, а потом мы достигли свободного пространства у самого Улья.
– Танго‑танго фокстрот зулу четырнадцать, следуйте к посадочной полосе номер три! – произнес Диспетчер. – При попытке отклониться от курса будете сбиты!
– Вон третья полоса. – Эви привстала, протянув руку над плечом Разина.
Теперь авиетка легла на правое крыло, и весь Улей открылся передо мной. Перехватило дух, я замер, прижавшись к борту. Ветер пронзительно шипел сквозь обод иллюминатора. Авиетка неслась в прозрачно‑синем воздушном океане, рокотали пропеллеры. Солнце коснулось горизонта, лучи его стелились над землей, и тень парящей горы накрыла половину округи.
Огромный каменный конус был вырван из земли какой‑то чудовищной силой. Место, где он раньше находился, заполнила вода – под Ульем раскинулось озеро с изломанными берегами, вдоль которых тянулись засеянные поля. Озеро и угодья вокруг казались светлым сине‑зеленым островком посреди серого моря пустошей и лесов. Я привстал, крепко держась за спинку сиденья впереди и глядя через крыло. Вот они, пустынные земли, появившиеся после эпидемии земляной лихорадки. Теперь здесь живут только симбиоты. Небоходы обнесли территорию своего клана высоким земляным валом, понатыкали на гребне колья и натянули между ними колючую проволоку, чтобы никто не мог быстро подойти к Улью.
Казалось, что висящая в воздухе громада касается озера нижним концом. От него под острым углом расходились три склона, и тот, который был обращен к нам, усеивали темные дыры. Под некоторыми торчали бревенчатые площадки, я даже разглядел на них крошечные фигурки людей, из других выступали железные трубы, откуда шел дым.
– Его называют Ульем, потому что люди живут внутри? – спросил я.
– Там есть несколько рабочих кварталов, – подтвердила Эви. – Хотя большую часть пещер занимают мастерские.
Мы поднялись выше, пронеслись над дисколетом, и взгляду открылась верхняя часть Улья. Вдоль левого края торчали три решетчатые мачты, к самой длинной на разной высоте были пришвартованы четыре дирижабля, к той, что поменьше – два, а к короткой – один.
Между основаниями мачт тянулись ровные земляные полосы, каждая заканчивалась большим ангаром. Из одного выруливала пара ярко‑красных авиеток.
А дальше раскинулся город. Я разглядел большую круглую площадь в окружении каменных уступов, на которых стояли дома. За площадью высилось строение из светлого камня, увенчанное башенкой с высоким шпилем, где полоскался флаг.
Две красные авиетки с пулеметами позади открытых кабин прокатились по полосам земли у подножия решетчатых мачт и с рокотом, похожим на гудение пчел, поднялись в воздух. Описав вираж, они оказались совсем рядом. Одна полетела слева от нас, другая – справа. В каждой было по два человека, сидящие позади развернули к нам пулеметы.
– Они удивлены, Разин, – пояснила Эви. – Я, кстати, тоже. Откуда взялась твоя машина?
– Сам собрал, – ответил он. – Я много ездил вокруг Арзамаса и как‑то залез в Отстойник. Самолет стоял в том ангаре, сильно поврежденный. Я привез запчасти и починил его.
Самолет , мысленно повторил я. На моей памяти это слово использовали лишь два человека: мой покойный учитель Орест и владелец летающего термоплана карлик Чак, да и тот не сразу его припомнил. Интересно, что этот Разин сказал именно так, а не «авиетка»…
– Но как ты сумел? – допытывалась Эви. – Откуда ты знаешь устройства само… авиеток? Ведь это тайные знания. Гильдия хранит их! И где ты научился летать? Разве ты из небоходов?
Не ответив, он стал снижаться – мы летели уже над третьей по счету серой полосой.
– Сумеешь посадить ее? – спросила Эви. – Они не очень длинные, а впереди ангары.
Вместо ответа Разин сильнее повернул рули, и машина будто провалилась вниз. Поверхность Улья рванулась к нам, засвистел воздух, сопровождающие авиетки остались вверху. Заложило уши, я снова вцепился в спинку сиденья и несколько раз сглотнул.
Винты на крыльях остановились, рокот смолк. Свист превратился в шипение. Я вжался в спинку. Корпус дрогнул, когда колеса ударились о землю. Громкий шелест, скрип рессор… Шум ветра стал стихать, скорость снизилась. Ангары впереди приближались. Через посадочные полосы наперерез к нам ехала открытая машина с вооруженными людьми.
– Тормози! – крикнула Эви, сорвав шлем с головы. – Врежемся!
У меня внутри все сжалось, я приподнялся, готовый выскочить из кабины, но это не понадобилось. Авиетка встала, когда до ангара, к раскрытым воротам которого вплотную подходила посадочная полоса, оставалось всего ничего. Из него выглянули два усатых механика в заляпанных машинным маслом комбезах и выцветших на солнце пилотках. Позади них стояла небольшая авиетка со снятыми крыльями.
Машина остановилась неподалеку, сидящие в кузове люди вскочили, целясь в нас из ружей с короткими стволами.
Скинув шлем, Разин сдвинул колпак над головой, выпрямился во весь рост. Я тоже поднялся, взявшись за «шершень».
– На месте сидите! – прошипела Эви, вскакивая. Бросив шлем на сиденье, она выбралась на крыло.
– Эй! – закричала цыганка людям в машине, размахивая руками. – Все нормально! Я своя! Я из роя Шмелей, меня отправили в Арзамас…
Продолжая говорить, Эви спрыгнула с крыла и поспешила навстречу вышедшему из машины человеку в синем френче и узких брюках, подпоясанных черным ремнем с кобурой, откуда торчала рукоять пистолета.

* * *

Стоя голым посреди комнаты, выложенной каменной плиткой, я поднял повыше кадушку с теплой водой и окатил себя с ног до головы.
Мебели здесь не было, кроме лавки под стеной, где лежала сложенная стопкой чистая одежда – плотные брезентовые штаны, рубаха и куртка. Под лавкой стояли узкие полусапоги, рядом с одеждой было полотенце, губная гармошка и миска с мыльным камнем.
Вода с журчанием стекала в отверстие под дальней стеной, за которой гудела печка – на ней для меня разогрели большой чан. Хорошо, что особую смесь, которой я крашу волосы, обычной теплой водой не смоешь, а то бы то, что сейчас утекало в слив, было бы черным, а моя шевелюра, наоборот, белой.
Я подошел к лавке, вытерся и стал одеваться. Когда застегивал рубаху, дверь открылась и внутрь заглянул пожилой небоход с лихо закрученными седыми усами, а за ним второй – помоложе. Оба в рыжей кожаной форме пилотов и с ружьями.
– Ну что, парень? – спросил усач. – Готово дело?
– Готово, – сказал я, вешая на шею шнурок с губкой гармошкой. – А где те двое, с которыми я прилетел?
– Да на совет уже пошли, – махнул рукой усач. – Гонцов разослали, управитель нашенский вместе с интендантом сразу примчались.
Он хохотнул в усы, молодой потянул его назад и стал что‑то шептать, поглядывая на меня, – должно быть, втолковывал веселому напарнику, что не следует так откровенничать с каким‑то доставщиком.
Усатый послушал‑послушал, снова хохотнул – да и стукнул молодого в плечо, причем, как мне показалось, довольно сильно. Тот отшатнулся, а усатый сказал:
– Ты не поучай старших, малец, мы и сами с усами, что да как. – Он повернулся ко мне. – Ну что, жрать небось теперь хочешь? Разин сказал, вы в пути долго были.
– Хочу, – ответил я, подходя к двери.
Они посторонились, пропуская меня. Усач выглядел расслабленным и всем довольным, а молодой потел и крепко держал ружье с коротким стволом. Видно было, что он готов в любой момент направить его на меня. Усач сказал:
– Давай за нами, там тебе уже положили.
Мы находились на нижнем этаже Управы – того здания из светлого камня с башенкой и шпилем, которое я видел из кабины авиетки. Новую одежду мне принесли уже здесь, а вот сапоги выдали раньше, после того, как я сказал, что босым больше и шага не сделаю (мои ботинки остались в рубке «Зеба», когда я надевал костюм). Сапоги притащили прямо в машину, которая доставила нас сюда. Меня посадили сзади между четырьмя хмурыми вооруженными парнями, а Эви и Разина устроили впереди. Офицер в синем френче всю дорогу негромко разговаривал с ними.
По каменному коридору мы прошли в пустой зал с рядом столов. На одном стояли две тарелки и кувшин со стаканом.
Суп, каша с мясом, хлеб, пиво… Я съел и выпил все, что было на столе, и только потом откинулся на стуле, тяжело отдуваясь. Оглянулся на раскрытую дверь – охранники оставались снаружи.
– Эй! – позвал я.
Они заглянули – усач добродушно ухмылялся, молодой хмурился.
– Курева не найдется?
– Бросил я, парень, – сообщил усач. – Бросил, племянница заставила… Вредно, говорит! Как же вредно, когда приятно, а? Ладно, принеси‑ка, малец, трубку ему, у мужиков на входе есть, я знаю.
Молодой что‑то возмущенно забубнил в ответ, и усач вытолкнул его в коридор. Донеслись удаляющиеся шаги. Я вылил в рот остатки пива из кувшина и взгромоздил ноги на стол. Снова раздались шаги, голоса… Усач подошел к столу, сунул мне в руки маленькую трубку, достал огниво и дал прикурить. Я затянулся так глубоко, что закружилась голова, и промямлил:
– Благодарю.
– Отдыхай, парень, – хмыкнул усач. – На совет тебя когда позовут, так не до отдыха станет.
Он снова вышел. Я прикрыл глаза, наслаждаясь покоем. Из‑за дальней стены доносились приглушенные голоса, за дверью переминался с ноги на ногу молодой. Я неторопливо затягивался, размышляя, как оно все может обернуться дальше… Да мутант его знает как! Неясно, о чем там договорятся небоходы с Разиным и договорятся ли вообще. А мне надо, чтобы они ему помогли, чтобы здоровяк вернулся в свой Арзамас и отвалил мне денег на новый самоход.
При мысли о «Зебе» стало грустно. Я убрал ноги со стола, выбил остатки табака из трубки в пустую тарелку, и тут из коридора опять донеслись шаги. Незнакомый голос произнес: «Давайте его наверх, скоро позвать могут». Я поднялся, оставив трубку на столе, повернулся к двери.
– Ну, парень, на выход, – позвал усатый. – На третий этаж пошли, там у нас зал.

* * *

Сапоги были по размеру, но узкий носок немного давил на пальцы, это раздражало. Притопнув несколько раз по каменному полу, я взглянул в широкий витраж с прозрачным, как родниковая вода, стеклом и повернулся.
Багряный свет закатного солнца лился в коридор, по полу протянулись длинные тени. Передо мной была плотно закрытая дверь, которую охранялa все та же парочка с ружьями.
Теперь мы находились под крышей Управы, а за стеной решалась судьба Арзамаса.
Да и моя тоже, насколько я мог судить.
Бросив взгляд на караульных, я заложил руки за спину и медленно двинулся по коридору. Молодой переступил с ноги на ногу, следя за мной, а усатый позвал:
– Эй, парень!
Я обернулся. Он с прищуром смотрел на меня, постукивая прикладом ружья по колену.
– Далеко собрался?
Помедлив, я вернулся к ним.
– Осмотреться хотел.
Молодой все еще чувствовал себя не в своей тарелке, топтался на одном месте и смахивал рукавом испарину со лба, а усач выглядел спокойным и даже каким‑то расслабленным.
– Ты стой лучше здесь, у окна, и не шастай никуда, – посоветовал он.
Пожав плечами, я вернулся к витражу и прижался лбом к стеклу.
После жалких поселков Пустоши, после ее лачуг, отстроенных на развалинах из обломков, город Гильдии впечатлял. Солнце скатилось за горизонт, теплый вечер близился к концу. Внизу стояли каменные и деревянные дома, между ними протянулись чистые, мощенные тесаным камнем улицы, по которым ходили люди. На площадь к зданию Управы иногда выезжали открытые машины – на таких обычно раскатывают по Пустоши богатые торговцы или старшины кланов. Никто никуда не спешил, никто никого не грабил и не убивал, внизу текла спокойная размеренная жизнь.
Хотелось спать. Я потер ладонями лицо, разглядывая непривычно близкий, круто загнутый горизонт. Низко над ним ползли облака. Хотя над Ульем их не было совсем – наверное, идущий от него поток теплого воздуха рассеивал тучи.
В небе появились две авиетки, промчались низко над крышами. Одна заложила крутой вираж и ушла за горизонт, то есть за обрыв висящей в воздухе, перевернутой вверх тормашками горы. Вторая опустилась на посадочную полосу и порулила к ангару.
Как все‑таки держится в воздухе эта громада? О чем там толковала Эви?.. Гравитационная аномалия? Что еще за аномалия такая, откуда она взялась? И почему нигде больше в Пустоши нет ничего подобного? Или есть, просто я об этом не слышал? На краю Улья возле швартовочных мачт замерли дирижабли – будто огромные тупоносые рыбы, повисшие в тускнеющей небесной синеве. На хвосте одного вращался винт, из загнутой вниз трубы под днищем гондолы валил белый дым.
«Голос!  – мысленно позвал я. – Голос, слышишь?» 
Мигнул свет, в голове загудело, подкосились ноги. Я схватился за подоконник, боясь свалиться на пол, но все тут же опять стало как прежде – система не включилась.
– Э! – окликнул седоусый. – Что с тобой?
Скрипнула дверь. Я обернулся – из зала выглянул подтянутый молодой небоход с большим пистолетом в кобуре. Он сделал знак караульным и скрылся за дверью.
– Заходи, – велел седой, хмыкнув в усы. – Большие шишки будут с тобой разговоры разговаривать.
Молодой кинул на него неодобрительный взгляд и раскрыл дверь пошире. Я вошел в зал. Парень с пистолетом, присев на табурет возле двери, прикрыл ее за мной.
Высокий каменный потолок украшал барельеф – летящие большим кругом авиетки и дирижабль в центре.
Посреди зала стоял длинный стол, за ним сидели трое незнакомых людей. Нарядно одетый чернявый молодой мужчина с бородкой и длинными волосами явно нервничал, ерзал на стуле и крутил головой. Рядом с ним, откинувшись на спинку, сидел крепкий немолодой мужик с пышными седыми бакенбардами, похожий на зажиточного лавочника. Лицо обветренное, морщинистое, волосы кучерявые и тоже седые. Третий – высокий и тощий, с узким, каким‑то сухим лицом, орлиным носом и холодными светлыми глазами. На рукаве его синего кителя были три серебристые полоски. Он крутил в руках незажженную трубку, при виде которой мне мучительно захотелось курить.
На другом конце стола одиноко сидел Егор Разин. Под стеной вытянулась в струну Эви – плечи расправлены, руки по швам. А за спиной Разина была неприметная дверь с глазком, и когда я переступил через порог, он потемнел – кто‑то приник к нему с другой стороны.
Слева вместо стены было большое окно, сквозь него открывалась панорама вечернего города.
Четверо мужчин уставились на меня, а Эви почему‑то потупила взгляд.
Я подошел к столу. За глазком в двери снова мелькнула тень. Кажется, никто, кроме меня, не заметил этого.
– Твое имя? – сухо произнес тощий с серебристыми полосками на рукаве.
Тон его мне совсем не понравился. Я взял приставленный к столу стул, крутанул на одной ножке и, усевшись верхом, спросил:
– А твое?
Тощий крепче сжал трубку и постучал ею о ладонь. Нарядно одетый мужчина беспокойно зашевелился, покосившись на Разина, а третий, с седыми бакенбардами, усмехнулся.
– Не дерзи им, доставщик, – спокойно сказал Разин. – Перед тобой совет Гильдии, а вопрос тебе задал техник‑интендант Ягор. Это – Владис, управитель Улья, а это – командор Брага, командующий воздушным флотом.
Я пожал плечами и ответил Ягору:
– Меня зовут Альб, и я доставщик. Хотя теперь уже нет.
– Почему же? – улыбаясь, спросил командор Брага и указательными пальцами пригладил свои бакенбарды.
– Машина утонула, когда мы ехали к авиетке, – пояснил я.
– Не мог бы ты снять куртку?
– Зачем? – удивился я.
Он подался вперед, не прекращая добродушно улыбаться.
– Скажем, просто затем, что я тебя попросил.
Я скинул куртку, бросил на стол рядом с изящным графином и подносом со стаканами.
– А теперь встань со стула.
Отставив стул, я поднялся.
– И будь добр, закатай левый рукав.
Услышав это, я посмотрел на Эви – и сообразил наконец, почему у нее смущенный вид, понял, почему она так ни разу не взглянула на меня с того момента, как я вошел сюда.
– Ну ты и гнида, – сказал я.
Цыганка вспыхнула, но промолчала, лишь закусила губу.
А Брага кивнул кому‑то за моей спиной:
– Давай, капитан.
Раздались быстрые шаги. Я и дернуться не успел, как в правое ухо ткнулся холодный ствол пистолета. Сильная рука обхватила за шею, голос сзади произнес:
– Двинешься – получишь пулю в башку.
Я замер. Покосился на Разина – тот напряженно наблюдал за происходящим. Похоже, он не совсем понимал, что происходит.
Эви шагнула ко мне, словно хотела помочь, но Ягор метнул в нее холодный взгляд, и она отшатнулась обратно к стене.
Управитель Владис снова заерзал, выбил пальцами дробь по столешнице, схватив кувшин, сделал несколько глотков из горлышка.
– Так я повторю свою пока еще просьбу, – продолжал командор Брага. – Покажи нам левую руку.
Чувствуя холод ствола, прижатого к ушной раковине, я медленно закатал рукав.
– Теперь подними ее, – приказал капитан сзади. – И потом не шевелись.
Когда я сделал это, захват на шее ослаб, но ствол никуда не делся. Капитан ощупал руку от локтя до запястья, похлопал по ней и присвистнул.
– Что там? – спросил Ягор, постукивая трубкой о ладонь.
– На руке утолщение, вроде труба на нее надета. А здесь… – Он снова ощупал мое запястье. – Как ствол у пистоля. Узкий, твердый.
– Потрясающе! – воскликнул Брага. – И ничего ведь не заметно, а?
Он повернулся к Эви.
– Говоришь, мутант просто исчез?
Она кивнула. Командор вопросительно посмотрел на интенданта Ягора.
– Оружие доминантов, – холодно заключил тот.
– А ведь мы никогда не видели их, – заметил Брага. – Доминанты… величайшая загадка нашего времени! Доставщик, как выглядел этот человек? Или, скажем, это существо в летательном аппарате?
Я опустил руку, и все вздрогнули, а Владис аж подскочил на стуле. Капитан снова обхватил меня за шею, ствол вжался в ухо.
– Не тряситесь, – сказал я. – Эта штука на моей руке все равно не работает.
– Почему же? – спросил Брага.
– Вырубилось, когда в Арзамасе рванул мой груз и я потерял сознание.
Разин на стуле изменил позу и положил на стол широкие ладони, внимательно слушая разговор, вгляд его быстро перемещался от одного небохода к другому.
А Эви наконец‑то посмотрела на меня.
– Поэтому, – продолжал я, – не могу приказать ему отключиться от меня, чтобы снять. Ну и что вы от меня хотите?
Ягор переглянулся с Владисом, и тот впервые с момента моего появления в зале раскрыл рот:
– Будем исследовать!
– Не спешите, управитель, – сказал Брага. – Если…
– Как исследовать? – перебил я, и капитан сильнее сдавил мою шею. – Отрежете эту штуку вместе с рукой?
– Если понадобится, – равнодушно произнес интендант Ягор.
При этих словах Эви шевельнулась, напряженно посмотрела мне в глаза и едва заметно кивнула.
Разин хлопнул ладонью по столу.
– С оружием доминантов будем разбираться позже. Мы здесь по другому поводу.
– Да, Арзамас! – Командор Брага повернулся к нему. – Я пошлю два дирижабля и Красный рой. Авиетки долетят быстрее и смогут обстрелять противника, пока дирижабли с бомбами… – Он смолк и спросил, когда интендант снова постучал трубкой по ладони: – В чем дело, Ягор?
– Брага, ты так говоришь, будто флот Гильдии принадлежит лично тебе.
Под бакенбардами на широких скулах командора загуляли желваки. Он сел прямо, расправив плечи.
– Дело не в этом. Меха‑Корп – наш давний союзник.
– Но мы не видим никаких причин вступать в войну с Замком Омега. А отправка к Арзамасу флота Гильдии будет означать именно это.
– «Мы»? – повторил Брага, подняв седую бровь.
Интендант кивнул на притихшего Владиса, и тот заерзал на стуле.
– Мы с городским управителем.
Командор, поставив локти на стол, сплел пальцы в замок и некоторое время сидел, неподвижно глядя перед собой. Потом сказал:
– Ясно, вы сговорились еще до заседания совета.
– Это не так! – воскликнул Владис обиженно. – Что за слово – сговорились? Да, мы с интендантом посовещались, прежде чем…
– Не смеши меня, Владис. Ты и Ягор – совещались? Это выглядело так: он сказал, что надо делать, а ты вытянулся по стойке смирно и откозырял? Ладно, мне все ясно. Но это ничего не меняет. Я лично возглавлю…
– Ничего ты не возглавишь, – перебил интендант, сунул трубку в рот и сильно дунул в нее.
Оказалось, что это свисток – трубка издала тонкий переливчатый звук. Неприметная дверь за спиной Разина распахнулась, и в зал ворвались с десяток вооруженных людей в синей форме.
Хватка у меня на шее ослабла, капитан опустил пистолет. И тогда я решился – двинул его локтем под дых.
Услышав топот ног, Разин вскочил, швырнул в небоходов стул, сбив одного с ног, и выдернул из чехла обрез.
Но не успел поднять его – пять или шесть стволов уставились на него. Еще два смотрели на командора Брагу, который так и остался сидеть на месте, уперев локти в столешницу и сцепив пальцы. Остальные повернулись к нам с упавшим капитаном, пистолет которого отлетел к стене.
Скрипнула дверь, и в зал влетели двое караульных. Молодой растерянно водил ружьем из стороны в сторону, а седоусый, быстро оценив обстановку, попятился обратно в проем, взяв на прицел Ягора.
Эви подскочила к столу, пытаясь заслонить интенданта, и крикнула:
– Нет, Карабан, опустите ружье!
Седоусый, продолжая пятиться, спросил у Браги:
– Командор, что происходит?
Самообладания тому было не занимать – спокойно улыбнувшись, Брага сказал:
– Все в порядке, Карабан. Опусти ствол. Так что же, Ягор, это переворот?
Интендант решительно встал, оттолкнув Эви, спрятал трубку в карман и одернул синий китель.
– Не бросайся такими громкими словами, командор. Никакого переворота, мы просто отправляем тебя под домашний арест, пока все не успокоится. А вот с этими двумя разговор будет серьезный.

Глава 4
ПЕРЕВОРОТ

Хотя руки нам не связали, но приказали все время держать их за спиной. Пятеро в синем, целясь в меня и Разина из винтовок с короткими штыками, провели нас по лестнице, но не в дверь, через которую мы попали в здание, а ниже, в подвал. Вскоре мы оказались в небольшой комнате с двойными стенами: снаружи бетон, внутри железная решетка. Разин все время молчал, я тоже. Приказав нам встать лицом к дальней стене, конвоиры отошли. Наступила тишина. Я немного подождал и оглянулся.
– Ты! – сразу окликнул высокий парень, вставший возле прикрученной к решетке железной панели с кнопками и рычажками. На лбу его осталась садина от стула, запущенного Разиным. – Не шевелиться!
Они не убьют меня, решил я. Не сейчас. Интендант Ягор хочет заполучить доминантское оружие для этого может приказать отпилить мне руку, но перед тем ему надо узнать, что я видел в левитаторе и как выглядел его пилот, а раз так – я нужен им живым. Но с другой стороны, этот длинный вполне может шмальнуть мне, к примеру, в ногу, так что особого непослушания проявлять не следует. Но стоять молча и ждать непонятно чего было выше моих сил, и я спросил:
– И чего мы тут торчим?
– Не шевелись и молчи!
– А ответить вежливо ты не можешь?
Парень с ссадиной покраснел еще сильнее и шагнул ко мне, ткнув в воздух штыком.
– Хватит, Аксен, – донеслось из коридора.
Решетчатая дверь снова открылась, и в комнату вошел интендант Ягор. Прикрыв дверь за собой, он кивнул:
– Поехали.
– Поехали? – удивился я. – Что это значит?
Разин, все время стоявший неподвижно лицом к решетке, повернул ко мне голову и сказал:
– Мы в лифте.
Такого слова я никогда не слыхал и вопросительно посмотрел на него. И тут же пол под ногами дрогнул, а бетонные стены за решетками с гудением поползли вверх.
В первый миг мне показалось, что это все здание Управы поднимается – закружилась голова, я схватился за прутья. И понял, что мы находимся внутри подъемника вроде того, на котором спаслись от мутантов, только здесь вместо железной плиты клеть. Из нее выступали два кронштейна, подвижно сцепленные с парой вертикальных штанг, проложенных по одной из наружных стен.
Клеть быстро ползла вниз по шахте, идущей от здания Управы в глубь висячей горы.
Мои пальцы все еще сжимали прутья. Я распрямил указательный и коснулся уползающей вверх шершавой стены. Она состояла уже не из бетона, а из камня.
– Значит, лифт, – негромко повторил я.
И оглянулся, ощутив настойчивый взгляд.
Интендант Ягор стоял возле утопленной в решетку панели с кнопками, сложив руки на груди. И очень внимательно наблюдал за мной.
Тональность гудения изменилась. Стена, по которой шли штанги‑направляющие, никуда не делась, а вот три другие исчезли.
Лифт вполз в пещеру, и оба моих сердца громче застучали в груди.
Какие существуют слова, чтоб описать очень большие размеры? Огромное, колоссальное, гигантское, обширное, безграничное, беспредельное. Еще – здоровущее, вот такенное, нехилое…
Нет, конечно, у пещеры были пределы, то есть границы, но они, как мне показалось, находились ну очень далеко.
Под каменным сводом, из квадратной дыры в котором вынырнул лифт, гулко разносились голоса, шум моторов, лязг и звук шагов. В центре пещеры висел дирижабль; когда клеть опустилась ниже, стало видно, что гондола недостроена, а к полу от баллона, оплетенного сетью канатов, тянутся четыре толстых троса. На гладком каменном полу стояли длинные железные стеллажи и больше десятка авиеток, выкрашенных синей краской. Между авиетками и колоссальным отверстием в форме арки, за которым мерцали звезды, было пусто – эта часть пещеры предназначалась для взлета и посадки. Пол в пещере казался на удивление ровным, будто над ним долго работали, стесывая неровности.
Все это озаряли несколько стоящих под стенами прожекторов. Возле одного была открытая кузница – в горне пылал огонь, двое дюжих мужиков крутили ворот, и механический пресс раз за разом опускался, ударяя по раскаленному листу железа на массивной наковальне, который за край держал длинными щипцами кузнец в фартуке. В левой части пещеры из стены невысоко над полом торчал выступ с деревянной оградой, от которого вниз шел дощатый настил. По сторонам были проходы, ведущие куда‑то в глубь горы.
Разин, повернувшись к Ягору, сказал:
– Интересно увидеть наконец ваш Улей. За счет чего гора держится в воздухе, интендант?
– Аномалия, – коротко бросил тот.
– Гравитационная, слышал. Оставьте эту бессмыслицу для рядовых пилотов. Что удерживает Улей? И этот ваш дисколет, если на то пошло? Ясно же, что принцип один.
– Аэрол, – произнес Ягор.
– Аэрол? Что это такое?
Клеть дрогнула, когда колеса прокатились по стыкам штанг. Прижавшись лицом к прутьям, я разглядел, что внизу нас поджидают еще четверо вооруженных людей в синей форме интендантской службы.
– На выход! – гаркнул Аксен. – Руки за спину, резких движений не делать!
Клеть остановилась, гудение смолкло. Аксен распахнул перед Ягором дверь, тот вышел наружу и остановился, поджидая нас. Разин первым зашагал вперед. По его невозмутимому лицу невозможно было понять, о чем он думает.
– Стоять!
Мы остановились снаружи. Один «синий» попятился, оказавшись в клетке, захлопнул дверь и нажал кнопку на пульте. Снова загудело – и клеть поползла вверх, к находящемуся на головокружительной высоте своду. Окинув взглядом пещеру, я ощутил себя очень маленьким. И очень слабым. Бессильным перед Гильдией небоходов, ее мощью, ее техникой и армией.
– Разин, у нас с вами будет долгий и серьезный разговор, – произнес Ягор. – О том, откуда вы взялись, каким образом вы стали главой клана, куда делась Юна Гало.
– Она умерла, – отрезал Егор Разин. – Отравлена.
– И об этом тоже. А также о ваших настойчивых поисках некоего Губерта.
Глаза хозяина Арзамаса сверкнули, он шагнул к интенданту.
– Губерт был у вас?!
С легкой усмешкой Ягор покачал головой. Он вдруг напомнил мне дикого кота из тех, которые живут в рощах возле киевских угодий. То есть интендант отнюдь не был таким же облезлым – наоборот, лощеным, хорошо одетым, аккуратным, но однажды я наблюдал, как тощий полосатый зверь поймал древесную мышь и долго игрался с ней, то делая вид, что отпускает, то напрыгивая опять, хватал зубами, прикусывал, снова отпускал… И теперь мне казалось, что интендант Ягор играет с нами. Наслаждается нашей беспомощностью, своей ролью хозяина наших жизней и возможностью сделать с нами что пожелает.
– Вижу, ты сразу потерял свое хваленое самообладание, – сказал Ягор. – Я не знаю, кто такой доктор Губерт и почему ты через шпионов Меха‑Корпа так настойчиво ищешь его. Но теперь я обязательно узнаю это, Разин. Как и то, кто такие джагеры. И кто такой на самом деле ты. Аксен, этого отвести на балкон. – Взмахом руки интендант указал на каменный выступ с оградой и дощатым настилом. – Осторожно с ним, он опасный человек. Остальные идут со мной, в камеры.
Несколько человек во главе с Аксеном повели Разина прочь, еще трое встали позади меня.
– Пойдемте. – Ягор взял меня под локоть и потянул в другую сторону, к темным проходам позади выступа, который он назвал «балконом». – Как вас зовут? Альб, кажется?
– Еще – Музыкант, – буркнул я.
– И вы доставщик?
– Точно.
– Интересное дело, – произнес Ягор с легкой улыбкой и снова стал очень похож на кровожадно‑игривого древесного кота. – Я встречал в своей жизни несколько доставщиков, все они были говорливы и рассказывали всякие любопытные байки… Вы тоже?
– Нет, я люблю помолчать.
– А я – нет! – хихикнул Ягор. – Я тоже люблю рассказывать истории. Вы позволите мне поведать вам одну?
Я настороженно молчал, сообразив, что он говорит мне «вы», хотя только что «тыкал» главарю сильного клана.
А Ягор продолжал:
– Это произошло несколько сезонов назад. Я, знаете ли, тогда еще не был тем, кем являюсь сейчас. Собственно, именно после того случая… но это не имеет отношения к делу. Так вот, дорогой Альб, возможно, вы слышали, что Гильдия имеет свои интересы на горе Крым. Мы ведь используем очень много чензира, пропитывая им емкости своих летающих судов и корпуса авиеток, а его добывают лишь в одном месте, в ущелье Инкерман. У нас с инкерманскими гетманами заключен договор… Я бы назвал его эксклюзивным, но вы, вероятно, не знаете значение этого слова?
Он пытливо заглянул мне в лицо, и я качнул головой.
– Никогда не слыхал.
– Ну еще бы! – подхватил интендант. – Откуда простому доставщику?!. Так вот, по этому договору весь свой чензир гетманы продают нам. И в Инкермане всегда находится хотя бы одно наше грузовое судно. На одном из них я служил… служил старшим суперкарго. То есть я занимался закупкой очередной партии чензира, торговался с гетманами. И вот как‑то тамошний воевода, Лонгин, попросил нас срочно доставить его в Редут. Редут – это небольшое укрепленное здание неподалеку от ущелья. Мы должны были взять там какого‑то человека и сразу лететь обратно. Это была личная просьба, но… Воевода Инкермана – не та персона, просьбам которой отказывают. Мы прилетели к Редуту, взяли на борт этого человека. Его конвоировали люди воеводы, никто из наших подступиться к нему не мог. Пленника посадили в трюме. Полетели назад. И ночью на нас напали – атаковали со склонов ущелья. Пленник как‑то вырвался на свободу, он был на палубе и дрался. Началась большая суматоха, потом вспыхнул пожар, и дирижабль взорвался. Капитан и большинство команды погибли, но кое‑кто спасся… и я в том числе.
Когда из пещеры мы свернули в каменный коридор, я кинул взгляд на конвоиров – они шагали позади, не опуская ружей.
– И вот что интересно, Альб, – продолжал интендант, по‑прежнему вежливо придерживая меня под локоть. – У того человека, которого воевода так желал спешно доставить в ущелье, были длинные белые волосы. Но не седые, скорее серебристые. А все потому, что он был альбиносом, его даже звали так: Альбинос. Аль‑би‑нос. Понимаете, Альб?..
Все было ясно, но я упорно молчал: не о чем мне с ним говорить. Один из сопровождающих на ходу снял горящую масляную лампу с крюка над входом в коридор, теперь она потрескивала сзади, и наши с интендантом длинные тени протянулись по полу. Впереди была массивная, обитая железом дверь.
– Любопытная история, правда? – вкрадчиво заключил Ягор и вдруг провел рукой по моим волосам. Я отпрянул, а он довольно хохотнул.
– Какая у вас пышная шевелюра, Альб. И цвет – такой густой, темный… неестественно темный. Причем, странное дело, мне кажется, у самых корней волосы вроде бы посветлели. Что бы это значило?
По его знаку конвоир с лампой длинным ключом отомкнул замок и раскрыл дверь, в то время как два других, отступив к стене, держали меня на прицеле.
Ягор, заглянув внутрь, нахмурился.
– Кажется, трещина стала больше. Я же приказывал заложить ее и замазать глиной.
– Будет сделано, – сказал тот, что с лампой.
Ягор посторонился и сделал приглашающий жест. Я шагнул в помещение за дверью – каменный мешок с дощатой лежанкой под стеной и длинной трещиной в дальней стене. За трещиной было черное небо.
– Альбинос.
Я стоял спиной к нему.
– Доставщик Альб!
Я повернулся. Ягор насмешливо глядел на меня.
– Кстати, тот человек на дирижабле оказался правителем Херсон‑Града. Вернее, как позже стало известно, родным братом‑близнецом управителя… но это запутанное дело. Слышали про Херсон? Известное на Крыме место, там знаменитый базар. Перед самым взрывом Альбинос покинул дирижабль, а после на Крыме началась большая заваруха. Но сейчас нас это не касается, не так ли?
– Меня это все вообще не касается, – сказал я ровным голосом. – Я попал сюда случайно, просто подвозил груз в Арзамас.
– Ну конечно, конечно, – кивнул он. – Что ж, сейчас меня ждет беседа с Егором Разиным. А после, скорее всего уже утром, мы поговорим с вами. И о странной судьбе управителя Херсон‑Града, и о невидимом устройстве на вашей руке… До встречи, Алви Сид.
Он сделал шаг назад и закрыл дверь перед моим носом. Проскрежетал ключ, щелкнул замок. Донеслись удаляющиеся шаги, и стало тихо.
Первым делом я повалился на койку и некоторое время лежал, прикрыв глаза, слушая, как постепенно успокаиваются мои сердца. Да, я – Алви Сид, вот мое настоящее имя. Я брат управителя Херсон‑Града, Марка Сида, который виноват в смерти моего отца, из‑за которого мы с матерью покинули родной город и жили в племени мутантов, кочующих по Донной пустыни у подножия Крыма… и которого я после убил своим руками. Убил – и покинул гору Крым, чтобы стать обычным доставщиком.
Вот только почему человек в левитаторе был так похож на меня? Или, если хотите, я оказался так похож на него?
Поднявшись, я прошелся по камере и остановился возле стены с трещиной. Она тянулась наискось, от пола почти до свода и примерно на высоте груди становилась шире. Счистив ладонью мелкие камешки, протиснул в нее голову, оцарапав щеку, повернул и огляделся. Вылезти этим путем было невозможно – каменный склон уходил к земле с обратным уклоном, то есть если даже я как‑то протиснусь (что в принципе тоже невозможно), то почти сразу сорвусь и полечу вниз, все сильнее удаляясь от Улья.
Далеко‑далеко блестели звезды в озере под висячей горой, а сверху нависала темная громада, по краю расцвеченная огнями прожекторов. Некоторое время я смотрел туда – показалось, будто нечто движется примерно на середине между обрывом и этой трещиной. Мигнул луч света. Погас, загорелся вновь. Заскользил по каменному откосу, исчез, зажегся опять и снова пропал. Начал опускаться, затем двинулся в обратном направлении, удаляясь от меня.
Упершись в камень руками, я с трудом высвободил голову, потер уши и позвал:
– Голос!
Ничего. В камере было тихо, только из огромной пещеры лился очень приглушенный гул.
– Голос! – Я хлопнул ладонью по затылку.
Дрожь, вспышка темноты… Меня будто выключили на миг, как лампочку, и тут же снова включили – к тому моменту я уже сползал по стене.
– Разъешь тебя некроз!
Я кое‑как распрямил ноги, проковылял к койке и улегся на нее. Закрыл глаза. Хотя Эви и сказала, что я вовсю храпел в авиетке, выспаться мне там толком не удалось, надо теперь наверстать упущенное. А девчонка предала меня… хотя чего от нее было ждать? Она – небоход, пилот Гильдии и хранит верность клану. С чего вдруг ей помогать случайно попавшемуся доставщику? Оружие таинственных хозяев платформ – это же просто поразительная новость! Чтобы завладеть им, любой клан пойдет на все что угодно. Открыв глаза, я поднял левую руку и медленно провел правой ладонью по утолщению от локтя до запястья. Собрался было снова позвать «Голос», но передумал – надоели эти вспышки темноты в голове, дрожь и слабость, наступающая после них.
Я положил руку на грудь и снова закрыл глаза.

* * *

Разбудил меня шум. Не гул огромной мастерской, который едва проникал в камеру, другой звук – тихий, но раздававшийся неподалеку. Я резко сел на лежанке, сбросил с нее ноги. Донесся тихий стук, шуршание, словно струйка каменного крошева просыпалась на пол.
Луч света проник в камеру сквозь трещину в стене, скользнул по двери, по краю лежанки, зацепив мои ноги, двинулся дальше – и рывком вернулся обратно.
– Ну наконец‑то! – произнес знакомый голос снаружи. – Задолбалась я тут качаться, как паук на ниточке!
Вскочив, я бросился к трещине. Выглянул в нее и сказал:
– Пауки не качаются на ниточках.
Снаружи маячило смуглое лицо, оно то отодвигалось дальше, то почти приникало к дыре. Когда голова в кожаном шлеме снова отодвинулась, в пещеру проник луч карбидного фонаря. Он погас, раздался шорох, и снаружи задрожал яркий трескучий огонек.
– Так, Музыкант, времени тебе все объяснять ну ваще нет. А ну быстро назад, ща оно рванет!
Разглядев динамитную шашку в руках Эви, я бросился прочь. Застучали камешки, когда цыганка вонзила взрывчатку в трещину снаружи.
– Ты сдурела! – крикнул я, ныряя под лежанку.
– Наверх меня поднимайте! – прокричала она. – Обратно давайте!
Я забился под стену, вжался в нее, прикрыв голову руками, зажмурившись и разинув рот. Шашка рванула.
Даже сквозь ладони взрывная волна больно ударила по ушам. Жар опалил затылок и кисти, голову на миг будто сдавило тисками. По лежанке застучали камни.
В голове неразборчиво прозвучало:
Перенастройка… 
Мигнула и погасла сетка из светящихся линий.
– Голос! – крикнул я.
Сетка больше не возникала, Голос молчал. Зато сквозь царящий в голове гул прорвался крик Эви:
– Музыкант! Сюда давай!
Выбравшись из‑под койки, я тряхнул головой, чихнул. Яркий луч пробил пыльный сумрак, резанул по глазам.
– Убери фонарь! – Я заслонился рукой.
Луч ушел в сторону. Трещина в стене стала дырой, за ней на фоне черного неба висела на тросе Эвитта Галекс. К ремню ее была пристегнута карбидная лампа и кобура с револьвером.
– Как ты, доставщик?
Я подошел к дыре и оперся о стену. Гул в голове не стихал, перед глазами плыли круги.
Из‑за двери камеры донесся топот ног и голоса.
– Альб, быстрее хватайся за меня!
Хвататься за тебя? Можешь дважды не повторять – сейчас схвачусь! Гул в голове утих, но чувствовал я себя все еще несколько ошарашенным. Вместо кругов перед глазами теперь вспархивали звездочки, левое веко дергалось, непроизвольно вздрагивали плечи. Сцепив зубы, я просунул руку в дыру, ставшую после взрыва раза так в три больше, и схватил Эви за горло. И хрипнул:
– Предательница!
– Прекращай!
Она двинула меня кулаком в живот. Дыхание перехватило. Согнувшись, я чуть не выпал наружу, Эви вцепилась в мои плечи, притянув к себе, зашипела в ухо:
– Я не могла про это оружие своим не рассказать! Ты что, не понимаешь? Небоходы меня спасли когда‑то, человеком сделали!
– Так чего здесь появилась, человек? – просипел я, хватая ртом воздух.
– Чего‑чего… совесть замучила! И вообще: интендант с городским управителем против Браги пошли, а командор наш… да он лучший человек на свете! Короче, держись и давай сваливать.
На Эви была напялена упряжь из ремней, пропущенных под мышками и через грудь, к поясу карабином пристегнут толстый жгут с кольцами. Вверх из‑за головы цыганки уходил трос.
Схватив жгут, я развернулся спиной к ней, подпоясался, продев свободный конец в кольца, и затянул узел на животе.
В дверном замке скрежетнул ключ, лязгнул засов.
– Привязался?
– Давай!
Эви отцепила с пояса лампу, взмахнула ей пару раз, направив луч вверх.
Дверь в камеру распахнулась. Я выхватил револьвер из кобуры на ремне Эви и жахнул по завалившим в камеру людям в синих френчах. Но тут жгут больно впился в живот, я едва не выронил револьвер, и пуля пошла выше.
Мы заскользили вверх вдоль склона, беспомощно вращаясь. Я висел, касаясь затылком живота цыганки. Мимо проплыл деревянный люк, врезанный в камень, рядом были еще два – они напоминали ставни, которыми закрывают окна в домах.
– Кто нас поднимает? – задрав голову, спросил я.
– Там Карабан с Аютой.
– Что еще за Аюта?
– Его племянница. Мы вместе учились в летной академии.
Луч карбидной лампы скользил по склону. Я снова поднял голову, упершись в живот Эви теменем, уставился вверх. Закрывая звезды, высоко над нами темнел большой круг… Ну да, это же та штука, дисколет или как там его – короче говоря, летающая крепость. Значит, мы на восточном склоне Улья. Но трос шел не к дисколету. Гораздо ниже его на склоне был уступ, над ним торчала короткая штанга, на конце которой мерцало пятно тусклого света. Оттуда доносился скрип лебедки, а еще на конце штанги маячили два силуэта.
– Где Разин? – спросила Эви. – Я думала, вы в одной камере.
– Ягор сказал, чтоб его отвели на балкон. Они так называют…
Внизу грохнул выстрел. Из дыры, оставшейся уже довольно далеко, высунулась голова. Направив револьвер вниз, я дважды вдавил спусковой крючок. Кажется, не попал, но голова убралась обратно.
Сверху долетел голос Карабана:
– Что у вас?
– Со мной доставщик! – прокричала Эви. – А Разин…
Рев моторов прервал ее. Две авиетки вынеслись из‑за обрыва вверху, заложили крутой вираж и нырнули обратно.
Под фермами, на которых лежал дисколет, включились прожекторы. Толстые лучи протянулись в небо, заметались, скрещиваясь и расходясь. Донеслись щелчки далеких выстрелов.
– Карабан! – закричала Эви. – Что там происходит?!
Вместо Карабана ответил тонкий женский голос:
– Пилоты сцепились с людьми Ягора! Хотят освободить командора!
– Осторожно! – выкрикнул я.
Сбоку от уступа с лебедкой был еще один, длинный и узкий. На нем появились несколько человек в синей форме, с фонарями и ружьями в руках. Мелькнули вспышки выстрелов.
Уступ приближался, я уже отчетливо видел седоусого Карабана, который крутил ручку подъемного механизма, и маленькую девушку рядом с ним. Она выстрелила из пистолета. Я поднял револьвер, но последовать ее примеру не смог – патроны закончились.
Один из стоявших на выступе вскрикнул, схватился за второго, тот отбросил его руки, и раненый кувыркнулся с края. С придушенным воплем он пролетел мимо, попытавшись на ходу вцепиться в нас с Эви, и пропал в темноте под ногами.
Его место на выступе занял человек с толстой трубой на плече.
– Ракетомет! – заорал я.
Карабан перестал крутить лебедку, Аюта исчезла из вида – должно быть, спряталась за катушкой с тросом.
В склоне прямо передо мной вверх откинулась крышка люка, из которого высунулся ствол. Выпустив револьвер, я схватил ружье за цевье и рванул в сторону. Выстрел опалил щеку, у меня заложило правое ухо. Трос закачался, Эви завопила. Рванув ружье на себя, я согнул ноги и врезал каблуками по кучерявой голове небохода в синей форме. Тот выпустил оружие.
– Берегись! – крикнула Эви, с перепугу вцепившись в мои волосы на темени.
Я схватил ружье одной рукой, второй обхватил крышку.
Бабахнул ракетомет, на уступе с лебедкой полыхнуло пламя. Мимо нас со свистом пролетела шестерня, за ней рухнула катушка с тросом. Я перехватил ружье за ствол и ложе – и повис на нем, как на перекладине, зацепившись за люк. Охнул, когда жгут впился в поясницу, и едва не сорвался.
За спиной застонала Эви. Где‑то под ней, болтаясь на тросе, о склон глухо ударяла катушка.
Я качнулся, поставил ноги на нижний край проема, кряхтя, пролез в люк, втягивая Эви за собой. Оказавшись внутри, мы повалились на каменный пол рядом с оглушенным небоходом. Я лег набок, обхватил Эви за шиворот, подтянул к себе, вытащил кинжал из ножен на поясе небохода и спорол перевязь с ее спины. Тяжелая катушка тут же утянула ремни в проем. Я разрезал жгут и поднялся, хватая воздух разинутым ртом.
Мы находились в начале короткого коридора, в проеме на другой его стороне виднелась дальняя стена пещеры. Я помог Эви подняться. Небоход зашевелился, застонал, и цыганка без раздумий вмазала ему каблуком по голове. Он затих.
Я присел на корточки. Оба сердца колотились как сумасшедшие, руки дрожали.
– Как думаешь, – сказал я, переворачивая небохода на спину, – если переоденусь в их форму, нам это как‑то поможет?
– Давай, – кивнула Эви.
Пока я облачался в синий френч, цыганка пересекла коридор и выглянула. Не оборачиваясь, она сказала:
– Говоришь, Разина отвели на балкон Ягора? Тогда он рядом.

* * *

Большой квадратный выступ торчал из стены пещеры примерно на высоте в три человеческих роста. С одной стороны вниз от него шел дощатый настил, с трех других была деревянная оградка. В стене – дверь, а на выступе был круглый столик, кресло и пара лавок. Я решил, что за дверью находится кабинет Ягора.
Коридор вывел нас на полого идущую вниз каменную полку над выступом‑балконом. От полки к нему шла приставная лестница. Должно быть, это место интендант использовал, чтобы наблюдать за работами в пещере, а еще мог приводить сюда важных гостей сверху. На галерее стояла пара столов, стулья и кресло.
В нем, откинув голову назад, сидел под прицелом двух ружей Егор Разин. Один конвоир в синем даже приставил штык к его груди – наверное, Разин только что попытался встать. Между небоходами стоял Ягор и что‑то говорил пленному. На столе позади них горела лампа, тени падали на кресло, и лицо главы Меха‑Корпа разглядеть было трудно, но показалось, что оно разбито в кровь. Мы с Эви остановились на полке за спинами летунов, и цыганка подняла руку, чтобы привлечь внимание Разина, но я схватил ее за кисть и заставил опустить.
– Почему? – тихо спросила она.
Я отрицательно качнул головой.
Недостроенный дирижабль висел посреди пещеры. Невдалеке мимо кузницы, откуда доносились тяжелые удары пресс‑молота, шли четверо рабочих с носилками, на которых лежал длинный коленвал. Еще несколько людей снимали крыло с авиетки, дальше двое ввинчивали лампу в прожектор. Работы здесь не прекращались даже ночью, но сейчас людей было не так уж много – не больше пары десятков человек, как мне показалось, и большинство – рабочие в черных комбезах. Лучи четырех прожекторов сходились на дирижабле, другие упирались в стены и в далекий свод.
За огромной дырой в форме арки, сквозь которую открывалось черное небо, с рокотом пролетела авиетка.
Эви, прижимаясь спиной к стене, подступила ближе ко мне, взяла за плечо и прошептала:
– Что делать будем?
Из‑под ее ноги выскочил и полетел вниз камешек. Мы подались вперед, провожая его взглядом.
Дальше полка полого спускалась вниз, проходила низко над краем балкона, исчезая за ним, и, насколько я понимал, в конце концов достигала пола пещеры. Но здесь было еще высоко – если отсюда спрыгнуть на балкон, сломаешь ногу, а то и обе, и никакой неожиданной атаки на стоящих перед Разиным летунов не получится.
Камешек падал. А до ведущей вниз лестницы еще шагов десять. И огнестрельного оружия у нас нет – ружье свалилось вниз, когда я забирался в комнату с Эви и остатками лебедки на привязи.
Поэтому, не имея возможности быстро убраться отсюда или сделать что‑то еще, я припал спиной к стене; до боли в пальцах сжав рукоять кинжала. А Эви, вскинув руку, как‑то очень по‑женски прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать возглас досады.
Камешек все еще летел вниз. Скоро он ударится о балкон, застучит по нему, подпрыгивая, затем покатится… Все четверо находящихся внизу людей поднимут головы, трое из них оглянутся, спустя пару мгновений двое вскинут ружья, – а мы на этой полке как на ладони. И деваться некуда. Нас снимут первыми же выстрелами.
Над самым выступом камешек зацепил неровность на стене, быстро вращаясь, отскочил. Это на пару мгновений увеличило время полета. Эви впилась ногтями в мое плечо.
Заскрипели доски настила, и по нему взбежал капитан Аксен. Камешек упал, прокатился немного по балкону и замер.
Ягор и один конвоир оглянулись, второй продолжал упирать штык в грудь Разина. Тот сидел неподвижно, откинув голову на спинку кресла, большие руки лежали на подлокотниках.
За аркой снова пролетела авиетка, рокот винта накатил волной и стих, когда она исчезла за краем гигантской дыры. Аксен, подбежав к Ягору, негромко заговорил. Интендант склонил голову, слушая. Вскинул ее, уставившись в глаза капитана, выругался и отдал приказ. Аксен, кивнув, поспешил обратно. Заскрипели доски, когда он сбежал по настилу. Ягор вновь повернулся к Разину.
Мы с Эви перевели дух, и цыганка показала на мою руку. Я медленно поднял ее – костяшки сжимающих кинжал пальцев побелели. Покачав головой, я другой рукой распрямил указательный и средний пальцы, которые стали какими‑то деревянными, негибкими, и вытащил рукоять из‑под безымянного и мизинца. Кивнул на полку впереди.
Мы тихо пошли дальше и вскоре подобрались к ведущей вниз лестнице. Допрос продолжался, теперь я отчетливо видел, что лицо главы Меха‑Корпа разбито в кровь, а руки прижаты к подлокотникам двумя металлическими скобами на винтах.
За балконом раздался топот ног, и четверо небоходов пробежали к авиеткам, стоящим на середине пещеры. Сбоку появились рабочие с большим железным ящиком в руках, залезли на крыло авиетки, раскрыли ящик и стали сноровисто укладывать патронные ленты в короб возле пулемета, установленного позади кабины. Четверка в синем разбилась на две пары, одна полезла в эту авиетку, вторая – в соседнюю. Рабочие, закончив с пулеметом, побежали к ней, а первая тронулась с места после того, как один небоход раскрутил пропеллер. Люди в черных комбезах снарядили патронами другую машину, там все повторилось: пилот спрыгнул, взялся за лопасть и по команде из кабины сильно крутанул ее; пропеллер с рокотом завращался, быстро набрав обороты, небоход вернулся в кабину – и машина покатила к арке вслед за первой. А та, разогнавшись, оторвалась от каменного пола почти на самом краю. На крыльях ее зажглись два белых огонька, то же самое произошло на второй, катящей следом.
Когда они исчезли в темноте, я склонился к Эви и очень тихо прошептал:
– Сколько у вас этих «роев»?
– Два, – ответила она. – Красный и синий. Один называют «небесными шмелями» – это красные авиетки, другой «дикими осами» – синие. Это коды для радиопереговоров.
– Красный подчиняется Браге, синий – Ягору?
– Вообще‑то обоими командует Брага. Но синий рой базируется здесь, потому что для всех авиеток наверху нет места, и Ягор как‑то сумел…
– Ясно. Нам надо спуститься по этой лестнице.
– Заскрипит, – возразила она.
– А что еще делать? Я первый, с середины спрыгну на пол, попытаюсь сразу вырубить одного, который стоит дальше от стены. Ты – за мной, займись тем, который ближе.
– А Ягор?
– Он не в счет. Хиляк.
– Откуда ты знаешь?
– Вижу, – отрезал я.
Мы теперь были почти над головами людей на балконе, и даже шепотом говорить стало опасно. Прижавшись спиной к камню и сделав еще пару шагов вбок, я очутился прямо над лестницей. Присел, снова взял кинжал правой рукой и распрямил одну ногу. Подошва уперлась в верхнюю перекладину, я перенес на нее вес тела.
Голова Разина дернулась кверху, когда он краем глаза заметил меня.
Охранники на это не обратили внимания, но интендант развернулся на каблуках и уставился прямо на нас с Эви.
По выражению лица было понятно, что он не сразу признал меня из‑за синего френча. Я повалился вниз, переставляя полусогнутые ноги по лестнице, кренясь вперед, вытянув перед собой руки – с каждым мгновением этот спуск все больше напоминал падение.
Ягор запоздало крикнул: «Там!», ближний ко мне небоход начал поворачиваться, и я что было сил оттолкнулся от перекладины.
Небоход стоял не так уж далеко от лестницы. Я прыгнул, выбросив перед собой руку с кинжалом. Штык пропорол ткань под мышкой, а я вонзил кинжал противнику в плечо. Заточенный металл вошел до самой гарды, небоход заорал. Грохнул выстрел, пуля вылетела у меня из‑под мышки и ударилась в стену позади. Я грудью свалился на пол, вытянувшись во весь рост. Перехватило дыхание, в груди глухо, болезненно екнуло. Штык упавшего на пол оружия резанул по предплечью.
Небоход повалился на пол рядом. Сзади скрипнула лестница, раздались быстрые шаги. Ягор отпрянул, и мне стал виден второй охранник.
Как и я ему. Он направил ружье мне в голову. Я попытался встать. Мимо пробежала Эви. Небоход выстрелил.
Егор Разин вскинул согнутые ноги и врезал ему сбоку по ребрам с такой силой, что охранника отбросило на Ягора. Пуля улетела куда‑то в сторону.
Первый охранник встал на колени, одной рукой за ремешок подтягивая к себе лежащее между нами ружье, а другой пытаясь вытащить кинжал из плеча. Эви залепила интенданту Ягору такую оплеуху, что он едва не упал.
Я тоже поднялся на колени и кулаком ударил охранника по ране. Он вскрикнул от боли, закатив глаза, повалился на спину. Второй, упавший после пинка Разина, вскочил и бросился прочь. Я схватил ружье, направив его на Ягора, улепетывающего вслед за небоходом. Эви склонилась над креслом, раскручивая винты.
Боек лишь щелкнул, когда я вдавил спусковой крючок – после каждого выстрела эти ружья надо было перезаряжать. Ягор и охранник, сбежав по настилу, пропали из виду.
Я выпрямился, подобрал второе ружье, проверил – там был один патрон. Кинжал все еще торчал из плеча потерявшего сознание охранника; я достал его и, вытирая клинок о штанину, подошел к креслу.
У Разина были в кровь разбиты нос и губы, сильно распухло правое ухо, на скуле кровоточила глубокая ссадина. Эви сунула ему в руку грязный платок, и глава Меха‑Корпа стал вытирать кровь. Побои, впрочем, не сделали его ни более разговорчивым, ни менее деятельным. Скомкав и отбросив платок, Разин обежал кресло и выглянул через ограждение. Мы с Эви встали рядом, я передал ей кинжал.
Ягора с охранником видно не было – убежали за стеллажи. В пещере что‑то происходило, на другой ее стороне сновали люди в синем, некоторые бежали к авиеткам. С балкона я смог хорошо разглядеть, что и как здесь расположено. Пещера имела овальную форму, балкон находился ближе к узкой стене, а вместо противоположной была арка с огромной дырой. Под нами шли стеллажи, правее лежали корпуса разобранных авиеток, потом целые машины, а за ними – пустое пространство и арка.
– Вы знаете, как отсюда выйти? – спросил я.
– Там есть лестницы наверх. – Эви ткнула пальцем в ближнюю стену, у основания которой темнели проходы.
– Лестницы? А на каком мы расстоянии от поверхности? Спускались долго… Нас догонят, пока будем подниматься.
– Надо прорываться к лифту, – решил Разин. – К тому, в котором спустились сюда. За мной!
Он побежал к настилу, тяжело бухая большими черными ботинками по камню, на ходу бросив:
– Заряжены?
– Один патрон! – крикнул я, догоняя его.
– Дай мне!
Я не стал спорить – ясно было, что Разину довелось побывать во всяких заварушках и, наверное, опыта у него было побольше моего.
Чтобы попасть к лифту, нам надо было пересечь всю огромную пещеру поперек, миновав несколько рядов стеллажей, длинные железные столы, где лежали оставленные ушедшими отдыхать рабочими инструменты и детали от авиеток, пробежать мимо нескольких железных бочек с топливом. Дальше была стена, вдоль которой к темной квадратной дыре в далеком своде уходили штанги.
– Клети нет! – крикнул я, когда мы сбежали с настила. – Лифт вверху где‑то!
– Снизу можно вызвать! – крикнул Разин.
– Вызвать? Как это – «вызвать»?
Впереди между стеллажами замелькали вспышки, и Разин метнулся вбок. Он сбил с ног Эви, оба упали, цыганка возмущенно завопила, голос ее заглушили выстрелы и визг пуль, проносящихся рядом. Я бросился на пол и пополз к железному столу, за которым укрылись спутники.
Раздался топот ног – спереди, перекрыв путь к лифту, бежали люди в синем.
– Сюда! – гаркнул Разин из‑за стола. – Обойдем их!
Волоча за собой Эви, он полез за гору деревянных ящиков. Люди Ягора были уже совсем рядом. Когда я вскочил, бегущий впереди поднял пистолет, но за ящиками бахнуло ружье, и пуля отбросила его на человека, несшегося следом. Они упали, третий зацепился за них и тоже свалился на пол, только это и позволило мне избежать теплой встречи с братскими объятиями.
Я влетел за ящики в тот момент, когда Разин и Эви выбежали из‑за них с другой стороны. С той стороны, где осталась торцевая стена пещеры, тоже появились «синие» – они взяли нас в полукольцо и гнали к той части зала, где была арка.
По всей пещере началась суматоха – но, кажется, она лишь частично была вызвана погоней за нами. Лучи прожекторов сновали из стороны в сторону, скользили по своду и стенам. Небоходы садились в авиетки и вылетали наружу. Оттуда доносился стрекот пулеметов, иногда широкий луч простреливал темноту – это вниз направляли один из прожекторов с верхнего края Улья – и раскачивался, будто маятник, выхватывая из мрака стремительно проносящиеся крылатые машины с белыми и красными огнями на крыльях.
Мы бежали, то и дело поворачивая между стеллажами. Когда они закончились, миновали несколько разобранных машин без двигателей и шасси, потом Разин громким криком и взмахом ружья заставил улечься на пол и накрыть головы руками двух рабочих, спрыгнувших с авиетки на нашем пути, и после этого мы очутились на свободном пространстве под дирижаблем. Преследователи немного отстали, но топот ног и крики доносились сзади.
Дирижабль висел высоко над головой, сквозь лишенную обшивки часть гондолы виднелись внутренние переборки и отсеки между ними. С борта ее свешивался короткий трос с якорем на конце.
Впереди стояли несколько синих авиеток, дальше было пространство для взлета и посадки, а за ним – громада арки.
Преследователи еще не показались из‑за стеллажей. Разин с Эви перешли на шаг, я нагнал их и опросил, тяжело дыша:
– Куда теперь?
Сверху донеслись голоса, мы подняли головы – в отверстии на боку гондолы показались несколько лиц.
– А может, дирижабль угоним? – предложил я.
– Не дирижабль, а… – начала цыганка.
Лучи двух стоящих под стенами прожекторов скрестились на нас. Я сощурился, прикрывая глаза рукой. Вверху блеснули стволы, пули ударили в пол вокруг. Заскрипела лебедка, и якорь устремился вниз – прямо на нас. Сорвавшись с места, Егор Разин крикнул:
– Полетим в авиетке!
Он первым добежал до машины, с ходу запрыгнул на крыло и бросился в заднюю часть длинной узкой кабины, крикнув:
– Заводи!
Больше десятка людей в синем вывалили из‑за стеллажей и побежали под дирижаблем. Сверху закричали, показывая на нас.
Эви вскочила на крыло, я тоже. Сзади открыли огонь, пули с глухим стуком ударили в корпус, дырявя обшивку.
Загрохотал пулемет – Разин стрелял, повернув ствол назад, стараясь не зацепить хвост. Преследователи разбежались, не прекращая вести огонь, одни спрятались за корпусами разобранных авиеток, другие поползли к нам, стреляя на ходу.
Эви уже сидела на переднем сиденье. Я упал позади нее, но она закричала:
– Нет, вниз! Раскрути его!
Сообразив, что надо сделать, я выскочил обратно, спрыгнул с крыла и метнулся к носовой части.
И увидел еще один отряд людей в синем, бегущих к нам со стороны лифта, клеть которого стояла внизу с распахнутой дверью.
– Давай! – крикнула Эви.
Второй отряд тоже открыл огонь. Звуки выстрелов отражались от стен, вся пещера грохотала, мелькали вспышки, визжали пули, крики и топот ног волной катились на нас.
Я схватился за лопасть, дернул что было сил. Пропеллер провернулся, в корпусе раздался скрежет.
– Еще! Крути, доставщик!
Пулемет Разина смолк. Я обеими руками вцепился в лопасть. Пуля ударила в плечо, отшвырнула меня назад, я зарычал, бросился вперед и подпрыгнул, обеими руками вцепившись в торчащий наискось вверх длинный железный овал, не обращая внимания на хлещущую из плеча кровь.
Под моим весом пропеллер провернулся. Глухо зарокотав, он едва не оторвал мне руки, я упал и откатился, придавленный тяжелым надсадным гулом, полившимся сверху. Вскочил, слыша топот ног совсем рядом. Пуля пронеслась возле уха, вторая со звоном ударила в лопасть, срикошетила, выбив искры из пола. Люди в синем были всего в нескольких шагах. Я бросился за корпус авиетки, с разбегу прыгнул на крыло, съехал по нему грудью, закачался. Зашуршали резиновые шасси по камням, и авиетка тронулась с места. Лягнув в лоб небохода, попытавшегося схватить меня за лодыжки, я оказался на крыле, вскочил и прыгнул в кабину головой вперед.
Эви вцепилась в рукояти управления, пригнувшись к стеклянному обтекателю впереди. Разин схватил меня, помог сесть. Я застонал от боли в плече. Почему у меня хлещет кровь из раны? Почему вообще пуля пробила плечо, ведь на мне силовая броня… Выходит, когда Голос отключился, она тоже вырубилась?
Крылатая машина неслась к арке.
– Держитесь! – крикнула Эви.
Она рванула рычаг, скорость резко увеличилась, меня вжало в спинку. Мимо проносились стоящие вдоль стены стеллажи. Нос приподнялся, передние, потом задние шасси оторвались от пола.
Грохот слева заглушил рокот пропеллера. Я подвернул голову.
Неподалеку стоял интендант Ягор с длинной металлической трубой на плече. От нее к авиетке протянулась дымная полоса.
Крыло разодрало, будто в него врубился великанский топор. Снаряд пробил его вдоль и взорвался. Переломившись, крыло вспыхнуло, густой дым плеснулся от него, вытягиваясь длинными темными лентами в потоке воздуха.
Авиетку развернуло в воздухе, она упала боком, продолжая двигаться вперед, закрутилась, скребя по полу остатками крыла и сломавшимися шасси.
Вращаясь, машина достигла края пещеры. Эви выпрыгнула из кабины, пробежала по крылу и сиганула вниз. Разин позади меня тоже вскочил. Авиетка стала крениться, выпадая из пронизанного лучами прожекторов пространства пещеры в холодную ночь снаружи. Я попытался выпрямиться, но не сумел – пола френча зацепилась за железный уголок, идущий по краю кабины. От удара он сломался, часть отогнулась, и крепкая синяя ткань засела между острыми зубьями в месте слома.
Целое крыло авиетки обратилось вверх. Я рванулся изо всех сил, едва не теряя сознание от боли в плече. Машина стала соскальзывать с края, увлекая меня с собой. Откуда‑то протянулась рука Разина, вцепилась в воротник. Могучий рывок – и пола френча оторвалась вместе с карманом. Плечо скрутила боль, яркие звездочки заметались перед глазами. Разин рванул сильней и выволок меня из кабины; прыгнув, мы упали на каменный пол, в то время как авиетка, перевалившись через край, рухнула вниз. Ноги Разина оказались снаружи, он тоже стал падать, я изогнулся и схватил его за руку. Раздалось сопение – Эви, встав надо мной, вцепилась в плечи здоровяка и потянула.
Когда мы втащили главу Меха‑Корпа в пещеру, я перевел дух и сел. Плечо пылало огнем, кровь текла по груди, пропитывая френч; пещера качалась перед глазами, стук сердец отдавался в ушах. Я потер пульсирующую на виске жилку, ухватил сидящую на корточках Эви за плечо и выпрямился. Разин был уже на ногах – стоя на самом краю, спиной к арке, он смотрел в глубину зала, откуда к нам спешили больше десятка людей в синем.
– Столько беготни – и все без толку, – пробормотал я, держась за плечо.
Сбоку из‑за авиеток показался интендант Ягор с ракетометом на плече, широко зашагал к нам.
– И ни одного ствола, чтоб пристрелить эту сволочь! – в сердцах воскликнула Эви, поднимаясь на ноги.
И тут вверху – там, где в принципе ничего не должно было быть, – громко застучал пулемет. Я помнил ощущение, которое возникло, когда Разин начал палить из оружия, поставленного механиками Форта на носу «Зеба». Сейчас было примерно то же самое – звук болезненно отдался в груди и в ушах. А еще пулемет колотил как‑то очень уж часто, выстрелы слились в какой‑то грохочущий рев.
Мы подняли головы.
Высоко над нами в пещеру медленно вплывала летающая крепость. С нее упала, разворачиваясь, длинная веревочная лестница. Пулемет, стоящий где‑то на палубе дисколета, продолжал стрелять.
Сначала загорелась гондола дирижабля. Потом крупнокалиберные пули (очень крупнокалиберные, насколько я мог судить по звуку) пробили баллон, и он взорвался, когда газ вспыхнул от пламени, охватившего гондолу.
Эта вспышка была самой яркой, самой быстрой и самой обжигающей вспышкой в моей жизни.
Хорошо, что мы находились далеко. Волна дрожащего от жара воздуха покатилась по пещере. Люди впереди повалились с ног, начали с грохотом рушиться стеллажи, пару стоящих ближе к эпицентру авиеток поволокло к арке, а одна, находившаяся почти под дирижаблем, вспыхнула – причем вся, разом, превратившись в огненный крест.
Взрывная волна вынесла дисколет обратно из пещеры. Веревочная лестница качнулась, уплывая от нас. Разин прыгнул к ней первым, потом Эви. Когда я последовал их примеру, лестница была уже за краем. Я вцепился одной рукой в нижнюю перекладину – то есть узкую дощечку между двумя тросами – и крикнул болтающимся вверху спутникам:
– Хватайте меня! Плечо… Сам не удержусь!

Глава 5
ЛЕТАЮЩАЯ КРЕПОСТЬ

Турбины дисколета ревели над головой, ветер бил сверху, норовя сбросить нас с вытянувшейся в струнку веревочной лестницы. Эви поднималась первая, за ней Разин.
– Помочь? – крикнул он, оглядываясь на меня.
Я мотнул головой, показывая, что долезу сам. Хотя правая рука уже почти не действовала. Разъешь вас всех некроз! – к левой прицепилась какая‑то убийственная тварь, правая онемела, я болтаюсь под невероятной летающей штукой возле Улья небоходов… да еще и лишился своего самохода! И вообще всего, что у меня было: ружья, гитары, запасов. Только верная гармошка со мной, по‑прежнему висит на шнурке.
Дисколет взлетал, удаляясь от Улья. Разин снова оглянулся на меня. Ясное дело, он ведь присутствовал при том разговоре в зале городской Управы и теперь знает про оружие доминантов. И наверняка хочет заполучить его, вот и переживает, чтобы я не сверзился вниз.
Мимо пронеслась авиетка с белыми огоньками на крыльях, ее преследовали, поливая огнем из пулеметов, две красные машины. Волна воздуха ударила в нас сбоку, лестница закачалась, и я чуть не сорвался. Снова повис на одной руке, дергая ногами, пытаясь нащупать перекладину, а она выскальзывала из‑под подошв. Пальцы начали разжиматься сами собой. Авиетки, описав крутой вираж, одна за другой промчались мимо в обратном направлении, лестницу качнуло, и перекладина, на которой я почти смог утвердиться, снова куда‑то подевалась. Пальцы разжались, и я полетел вниз. Протянувшиеся сверху руки вцепились в волосы. Я вскрикнул и повис, будто кукла на крючке. Схватился за лестницу и задрал голову, когда хватка разжалась. Разин висел, удерживаясь лишь согнутыми ногами, схватив меня за локоть, медленно тянул вверх. Его широкая раскрасневшаяся физиономия была прямо надо мной. Выше Эви, успевшая подняться почти к самому дисколету, спускалась обратно, чтобы помочь здоровяку, а еще выше маячило большое круглое днище из тусклого металла. В днище виднелись несколько люков, один, у самого края, был распахнут – из него и свешивалась лестница.
Рукав френча громко затрещал и начал расползаться по шву.
– Держись… – прохрипел Разин.
Преодолевая жгучую боль в плече, я поднял вторую руку и схватился за перекладину. Нащупал сначала левой, потом правой ногой другую, внизу – и прижался к лестнице, наконец сумев более или менее надежно утвердиться на ней. Прокричал сквозь доносящийся сверху рев:
– Все, отпускай!
Помедлив, Разин разжал пальцы. Эви поняла, что мы справились без ее помощи, и полезла обратно. Разин отстранился от лестницы, упираясь в перекладину ногой и держась одной рукой, крикнул:
– Давай! Я за тобой!
Восхититься его самоотверженностью и желанием спасти ближнего своего мне мешало лишь понимание того, что хозяин Меха‑Корпа помогает доставщику по прозвищу Музыкант не из добрых чувств, а из корыстных побуждений.
Хотя кто знает – возможно, еще из чувства благодарности, ведь мы с Эви вытащили его, когда он едва не вывалился из пещеры.
Я прополз мимо Разина. Рев над головой усилился, очень плотный поток воздуха бил сверху. Дисколет отлетал от Улья, но пока еще висячая гора была недалеко. По краю ее вдоль посадочных полос горели фонари, лучи прожекторов метались, то озаряя летающую крепость, то вновь погружая ее во тьму, отчего казалось, что круглое днище непрерывно мигает над головой. До него оставалось всего ничего, я видел покатые выступы с четырех сторон на корпусе. В круглых гнездах бешено вращались винты. Три смотрели вниз, создавая бьющий вертикально поток воздуха, а четвертый, расположенный со стороны Улья, – наискось. Он‑то и толкал дисколет прочь от города небоходов, в то время как остальные поднимали его вверх.
Хотя я ни за что не поверил бы, что три этаких вентилятора могли удерживать в воздухе подобную машину. Тут было что‑то другое – именно оно и заинтересовало Разина, потому‑то он и пристал к интенданту с расспросами.
Эви исчезла в квадратном люке, куда уходила веревочная лестница. Я преодолел еще несколько перекладин и когда оказался прямо под днищем, шум турбин стал немного тише. Из люка высунулась голова цыганки, рядом показалась вторая – в кожаном шлеме и больших круглых очках с резиновыми ободками. Две пары рук протянулись ко мне.
Прежде чем нырнуть в дисколет, я оглянулся на Улей.
Исполинский темный конус острым концом уходил вниз, к далекой земле, вернее – к озеру, едва различимому в свете звезд. Верхняя часть горы сияла огнями, гирлянды фонарей тянулись вдоль посадочных полос, другие светили на крышах домов и на улицах между ними, а самый яркий горел в башне над зданием Управы. Там стояло что‑то вроде зеркальной чаши, посылающей широкий луч горизонтально над городскими крышами. Чаша медленно вращалась, луч поворачивался, а вокруг метались более тусклые, испускаемые обычными прожекторами. Над городом гудели авиетки, сновали из стороны в сторону, как стая ос. Темноту прошивали белые пунктиры трассеров. С крыш и улиц тоже вели огонь.
Перед зданием Управы стояла баррикада из ящиков, бочек и выброшенной через окна мебели. В бьющем с крыши соседнего дома луче прожектора были видны прячущиеся за ней вооруженные люди. Из‑за крыш вынеслась авиетка с красными огнями на крыльях и полетела низко над мощеной площадью прямо на баррикаду. Защитники Управы открыли огонь, замелькали вспышки. А на авиетке заработал сдвоенный пулемет: яркие пунктиры выстрелили перед ней, под крутым углом упершись в мостовую, заскользили вперед. Пули врезались в баррикаду, и она разлетелась мелкими обломками и трухой, будто сухой пенек, по которому с размаху саданули кувалдой. Но и ответный огонь не пропал даром – за авиеткой потянулась длинная полоса дыма. Пулемет смолк, машина круто взмыла кверху, однако вывернуть не успела – врезалась в башню на крыше.
Эви ахнула, когда авиетка разорвалась сотнями огненных брызг и пылающих сгустков, которые скатились вдоль стены и комьями огня запрыгали по крыше. Далекий грохот докатился до нас сквозь шум битвы.
Башня начала заваливаться назад, идущий от зеркальной чаши луч ударил по дисколету, на мгновение ослепив нас, поднялся выше, выхватив из темноты ползущее по небу одинокое облако. Оно вспыхнуло над головой, засияло слепящим белым светом и погасло, когда луч ушел дальше во тьму небес. Башня обрушилась, луч еще мгновение бил вертикально, а после погас.
– Вот дают! – крикнула Эви. – Аюта, ты видела?!
– Влезайте! – приказал снизу Егор Разин.
Отвернувшись от Улья и воздушной битвы над ним, я подтянулся. Четыре руки вцепились в мои плечи, помогая забраться в люк.

* * *

Верхняя часть дисколета состояла из бронированного колпака с узкими дверями и прорезями, которые накрывали железные шторки. Над колпаком торчали изогнутые трубки перископов, вокруг шла открытая палуба – полоса блестящего рифленого металла шириной шагов в пять. Ее окружали высокие борта, с четырех сторон стояли пулеметы, защищенные выгнутыми наружу броневыми щитами. Турбины – заключенные в широкий обод пропеллеры, затянутые снизу сеткой, – находились прямо под ними.
Мы выбрались на палубу через люк, следом вынырнул Разин, огляделся и захлопнул крышку. Борта закрывали от нас Улей, рокот турбин заглушал звуки воздушного боя. Было холодно, я ощущал ледяные порывы ветра – и при этом лицо и грудь мои под разорванным френчем покрывала испарина.
Эви и девушка, которую она назвала Аютой, схватили меня под руки и потащили к железному колпаку в центре дисколета. Аюта распахнула дверь, и мы вошли в небольшую комнату, где вдоль одной стены на крюках висели теплые рыжие куртки с меховыми воротниками, а вдоль другой в нише стояли короткоствольные ружья.
Я уже совсем плохо соображал, правая рука онемела, а по плечу будто равномерно ударяли топором. С каждой пульсацией боли мир вокруг вспыхивал трескучими звездочками и гас, вспыхивал – и гас.
Толстая деревянная дверь с резиновым ободком вела в рубку. Как я понял немного позже, колпак делили на четыре части пара длинных перегородок крест‑накрест, снабженных люками‑переходниками между треугольными отсеками – то есть двумя каютами, рубкой и машинным отделением. Там в полу был еще один люк, ведущий под палубу.
Большую часть рубки занимали гудящие железные шкафы. Между ними тянулись трубы и кабели, возле двери из стены подковой выступал пульт с рукоятями, окошками датчиков и лампочками. Все это деловито мигало, жужжало и трещало. В кресле перед пультом, приникнув к перископу, сидел знакомый мне говорливый седоусый небоход, один из двоих, дежуривших под дверями в зал, где совещались управитель Улья, интендант Ягор, командор Брага и Егор Разин.
Когда мы ввалились в рубку, он повернулся к нам и приказал:
– Так, а ну дверь закрыли быстро! Что тут у нас… А, Разин, и ты здесь!
Вошедший в рубку за нами глава Меха‑Корпа кивнул небоходу так, будто знал его раньше, еще до этого визита в Гильдию.
– Малый ранен? – спросил усач.
– Пуля, – ответила Эви.
– Давайте его пока на место второго пилота.
Под стеной рядом с пультом стояло еще одно кресло, и меня усадили в него. Вторая девушка стянула с головы шлем, сняла очки. Она была ниже ростом, чем Эви, более полная, с большими карими глазами, округлым лицом и пухлыми губами сердечком.
– Аюта, помоги, – попросила цыганка, стягивая с меня френч и стараясь не зацепить рану. Она нагнулась, заглядывая мне в лицо. – Альб, ты меня слышишь? Эй, не вырубайся!
– Слышу, слышу, – промямлил я.
– Хорошо. Это – Аюта Чиорана, а там ее дядя, Карабан Чиора.
«Да мне какое дело?» – хотел сказать я, но не сказал. Аюта кивнула мне. Внешне она казалась на несколько сезонов младше Эви, хотя держалась сдержанно, более по‑взрослому, чем порывистая, вспыльчивая цыганка.
– Давай снимем с него рубашку, – предложила Аюта. Ухватила за порванный рукав – и отдернула руку, ощутив твердое утолщение между запястьем и локтем.
– Это то оружие? – спросила она.
Я сам принялся стягивать с себя рубаху, но неловко двинул левым плечом и заскрипел зубами от боли. Огни лампочек на пульте потускнели, треск и жужжание приборов стихли… Из гулкой тишины донеслось бодрое:
– Разин, а ну‑ка смени меня! Мне Эви сказала, ты авиетку водить умеешь? Значит, справишься. Вот тут держи, это руль высоты, и вот ручка газа. Вопросы есть? Давай рули.
Раздались шаги.
– Так, что тут у нас? – произнес Карабан совсем близко.
В темноте проступили два бледных овала, потом между ними возник третий. Они превратились в три лица. Среднее было украшено длинными, закрученными на концах белоснежными усами.
– Эй, девчонки, да у вас руки‑крюки! – весело воскликнул Карабан Чиора, отстранив цыганку с племянницей и став между ними. – Что вы с ним сделали? Парень в обмороке!
– Дядя! – воскликнула Аюта. – Помолчи и не мешай нам!
– Не командуй родным братом своего покойного папаши, девочка! – хохотнул Карабан. Его лицо приблизилось, когда он нагнулся ко мне, привалившемуся спиной к спинке кресла. – Не боись, парень, сейчас все решим быстро и по‑мужски!
Он ловко разорвал рубаху на моей груди, высвободил раненое плечо и покачал головой.
– Весь кровью залился… Так, знаю я, чего ты сейчас хочешь: выпить.
Я прохрипел:
– Нет.
– Хочешь, хочешь, – настаивал Карабан, доставая откуда‑то большую фляжку.
– Не хочу…
– Хочешь, ты просто сам еще про это не знаешь.
Свинтив колпачок, он поднес фляжку к моему лицу.
– Дядя! – снова воскликнула Аюта и вцепилась в его руку.
– Карабан, ты че надумал? – крикнула с другой стороны Эви и схватила за другую руку
Я отвернул голову, но бравого небохода не так‑то легко было остановить. Похохатывая, он оттолкнул девушек, взял меня за волосы на темени, запрокинул голову и приставил горлышко фляги к губам.
Не знаю, что в ней было, но оно жидким огнем пролилось по глотке в желудок. Я заперхал, закашлялся… Вернее, попытался закашляться, но не смог – небоход не выпускал мои волосы и вдавливал горлышко в рот, так что содержимое свободно лилось туда. Судорожно сглатывая, содрогаясь всем телом, сипя и булькая, я ударил его локтем в живот, пихнул здоровым плечом, и только тогда Карабан отпустил меня. В голове загудело, пространство завращалось вокруг точки, которая находилась у меня между бровей. Я чихнул, брызнув капельками пойла из носа. Со всех сторон наползли гудящие тени… Расступились – и я увидел перед собой озабоченное лицо Эви. Сомкнулись, расступились опять… Теперь вместо нее был Карабан Чиора, он зверски ухмылялся, сжимая в руках тонкие длинные щипцы, и тянулся ими к моему плечу.
Легкий укол боли. Голос Эви – неразборчивый, звенящий, словно она сидела в железной бочке.
Тени опять сомкнулись, вновь расступились… Прямо перед глазами были щипцы, и в них – пуля, с покатого кончика которой капала кровь.
Сквозь гул прорвался голос Эвитты Галекс:
– Альб! Как ты? Карабан – ну ты живодер, катрана тебе в задницу!
Аюта Чиорана заступилась за родственника: «Не смей так говорить дяде!» – а упомянутый живодер в ответ лишь благодушно рассмеялся.
Их голоса будто разорвали тени, вновь наползавшие на меня, и вокруг стало светлее. Опять зажглись лампочки на пульте, он затрещал и зажужжал. Я скосил глаза. Рану закрывал тампон, пропитанной жирной темной мазью.
Карабан отступил, и Эви с Аютой стали бинтовать плечо. Вызванная этим боль вытравила последний хмель – но с другой стороны, почти два стакана пойла, которые Карабан успел влить мне в глотку, сделали свое дело, избавив меня от целого букета разнообразных ощущений, которые обычно сопровождают процесс выковыривания пули из свежей раны.
Закончив бинтовать, девушки заставили меня сделать несколько глотков микстуры из пузатой склянки, вытерли мой бок от крови и накинули на плечи куртку с меховым воротником, которую принесла Аюта.
Микстура подействовала не так хорошо, как пойло Карабана, но боль уменьшилась. Мне захотелось спать, я потер лицо и сел в кресле ровнее. Аюта принялась убирать окровавленные тряпки, а Эви спросила:
– Нормально, Альб?
Я кивнул.
Она присела на подлокотник, положила руку мне на колено и сказала:
– Ты, короче, на меня не сердись, доставщик. Не могла я в Гильдии про эту твою штуку не рассказать. Ну не знала же я, что Ягор такой скотиной окажется. Так что не обижайся, лады? – Она подалась ко мне и поцеловала в губы. Я сидел неподвижно, часто моргая – глаза слипались.
– Засыпаешь? – спросила Эви, вставая. – Это от лекарства. Ладно, дрыхни теперь.
Как только она поднялась, я откинулся в кресле, закрыл глаза и последовал совету цыганки.

* * *

Когда дисколет слегка качнулся, моя рука свесилась с подлокотника, ударилась о шкаф, и это разбудило меня. Это и еще громкий голос Карабана, который кричал в решетку микрофона на краю пульта:
– …На связи! Карабан Чиора на связи!
Я приподнял голову. Неподалеку, сложив руки на груди, стоял Разин. Эви с Аютой видно не было. У кресла на полу валялась фляга, но не та, из которой Карабан вливал в меня пойло. Я поднял ее, открыл, понюхал и сделал несколько глотков тепловатой воды.
Потом осторожно сел, стараясь не напрягать плечо.
Из пульта донеслось шипение, его сменил голос:
– Говорит командор Брага! Кто это улетает в моей крепости? Отвечайте!
– Командор! – весело вскричал усач. – Это Чиора! Чиора на связи!
Брага произнес уже тише:
– Карабан… А, хорошо! Да! Так что у вас происходит?
– Мы спасли Егора Разина и этого доставщика, – стал докладывать Карабан. – Люди интенданта успели их помять. У одного морда разбита, у другого пуля в плече… была, я ее вытащил.
– А оружие доминантов? – спросил Брага.
Карабан оглянулся на меня, увидел, что я пришел в себя, кивнул и продолжил:
– Оружие не действует, как я понимаю. А иначе малый давно воспользовался бы им, э?
– Все равно оно нужно мне, – отрезал Брага.
– Так нам возвращаться? – спросил Карабан, и Разин подался вперед, сжав кулаки. Я решил, что сейчас он бросится на небохода, чтобы скрутить его и не позволить вернуться в Улей, и приготовился вскочить, потому что заметил, как Карабан положил руку на кобуру с пистолетом, висящую на поясе так, что глава Меха‑Корпа не видел ее.
Динамик молчал долго. Снаружи приглушенно ревели турбины, Разин сощурившись глядел на Карабана, тот сидел неподвижно, держась за пистолет.
Потом командор Брага заговорил вновь, и фоном к его голосу был стрекот пулеметов, далекие взрывы и рокот авиеток:
– Карабан, мне только что сообщили: за вами вылетели две машины из Синего роя. Тут у нас большая заварушка, оказалось, что Ягор с Владисом давно готовили все это. Я не могу пока послать никого в помощь. Мой приказ: лететь к Арзамасу и остановить омеговцев. Задержать наступление. Кассеты с бомбами у вас полные. Боеприпасы к пулеметам загружены. Как только будет возможность, я пришлю подмогу. Все ясно?
– Так точно, командор! – отрапортовал усач, убирая руку с пистолета. – Сделаем! Сметем омеговцев шквальным огнем, не будь я Карабан Чиора!
– Хорошо. Надеюсь на вас! И берегитесь синих авиеток, они догонят вас быстро.
Я вскинул голову, услышав новый звук сквозь шум турбин. Подошедший Разин заговорил с Карабаном, и они не обратили на него внимания. Упираясь в подлокотник здоровой рукой, я тяжело поднялся.
– Эй, вы. Летят.
Они обернулись.
– Авиетки летят, – пояснил я, застегивая куртку.
– Разин, займись управлением, – скомандовал Карабан. – Аюта, Эвитта…
Обе девушки показались из соседнего отсека, и цыганка шагнула вперед.
– Я за пулемет! Люблю из пулемета…
– Какой пулемет?! Это мужская работа, а вы тут… Вы тут приберитесь пока, пол помойте, стекла протрите.
Эви вспыхнула и даже сжала кулаки от такого оскорбления.
– Дядя, здесь нет стекол, – подала голос Аюта.
– Ну так решетки отдрайте! – хохотнул Карабан и повернулся ко мне: – Так, малый, а ты давай за мной. Ты оклемался чуток?
– Оклемался, – сказал я, выходя вслед за небоходом. На ходу он сорвал с крюка куртку.
Снаружи стояла темень и дул ледяной ветер. Карабан, сунувшись обратно в дверь, крикнул: «Разин, снижайся! Только осторожно!» – Последние слова он добавил, когда в черном небе над нами пронеслись два белых огонька.
– Чтобы снизу не подобрались, – пояснил Карабан и, схватив меня за локоть, поволок за собой. – Ты точно в порядке, малый? Как тебя там… Альб? Сейчас надо будет хорошо целиться и метко стрелять. Сможешь?
Я промолчал. Карабан быстро подвел меня к пулемету, перед которым под защитой выгнутого наружу высокого щитка стояло кожаное седло, похожее на те, которые цепляют на спину ездовым ящерам, но со спинкой из железных трубок.
Еще одна авиетка пронеслась низко над нами, а первая в этот момент полетела обратно. Даже без бортовых огней пилоты заметили дисколет в свете звезд – вверху застучало, и яркий пунктир протянулся к палубе. Стремительный лязг накатил на нас. Фонтаны искр пробежали по колпаку, скатились к палубе и рванулись нам под ноги.
– Берегись! – Карабан толкнул меня в одну сторону, а сам прыгнул в другую.
Пули лязгнули между нами, ударили в седло, в щит изнутри – и авиетка унеслась прочь.
– Разбили пулемет мне?! – завопил небоход, прыгая обратно.
Седло вмялось и треснуло, в коже застрял сплюснутый комок свинца, но других повреждений очередь вроде не принесла.
Сзади полился рокот первой авиетки, потом звук второй донесся с той стороны, куда смотрел длинный ствол, торчащий из широкой крестообразной прорези в щитке.
– Быстро садись! – приказал Карабан. – Держишься за эти рукояти, между ними гашетка. Упираешься ногами в пол, двигаешь ствол влево‑вправо и вверх‑вниз, давишь на гашетку, когда в прорези авиетку увидишь. Давай, сейчас оба за дело возьмемся!
Хлопнув меня по плечу, он побежал в обход центрального бронеколпака.
Я едва не вскрикнул – этот усатый идиот стукнул своей ладонью прямо по ране! Врезав кулаком по пуле, я вмял ее в седло перед пулеметом, сел и схватился за рукояти.
Рокот авиетки нарастал. Два белых огонька летели из темноты прямо на меня. Их свет слабо озарял часть корпуса возле крыльев, а выше маячило едва различимое пятно – лицо пилота, подсвеченное лампочками, горящими на приборном щитке в кабине.
Авиетка приближалась к дисколету. Ствол пулемета смотрел ниже ее. Я покрепче уперся ногами, вцепился в две изогнутые стальные рукояти, нашел пальцами гашетку и отклонился назад.
Пулемет не сдвинулся с места.
Авиетка открыла огонь, яркий пунктир прочертил темноту, прошел ниже дисколета, стал подниматься, врезался в щиток. Лязг оглушил меня, пулемет содрогнулся, и ствол резко ушел вверх. Я едва не слетел назад с седла, пальцы вдавили гашетку. Под пулеметом что‑то лязгнуло, он задрожал – и глухо, злобно загрохотал, выплевывая короткие языки пламени.
На мгновение две очереди скрестились, словно длинные световые рапиры, потом трассер чужого пулемета пошел вверх, скользнув по краю щитка, ударил в палубу позади – а после дернулся и пропал, когда мои пули вспороли носовую часть и кабину авиетки, нырнувшей под дисколет.
Чужой пулемет смолк, им снизу громыхнуло. Отсветы взрыва озарили края летающей крепости.
Дисколет содрогнулся, и меня выбросило из седла. Естественно, я упал на раненое плечо – а как же еще? Вспышка боли сопровождалась уже знакомой вспышкой темноты. Гул в голове сменился далеким тихим голосом:
Попытка перезапуска… Попытка перезапуска… 
– Голос! – прокричал я и встал на колени.
Палуба качалась. Я кое‑как поднялся, поковылял в обход бронеколпака.
Рокот второй авиетки донесся слева, и тут же в той стороне застучал пулемет Карабана.
Мелькнула вспышка, когда он попал в крыло машины. Несущиеся к нам белые огоньки погасли.
Пулемет смолк, и стало ясно, что две турбины под днищем дисколета отключились. Скорость начала падать.
Донеслись шаги, из‑за бронеколпака выбежал Карабан.
– Что тут?
– Две турбины вырубились, – ответил я, навалившись грудью на высокий борт и безуспешно пытаясь заглянуть под дисколет.
Там искрило и потрескивало. Пахло паленой пластмассой.
– А ловко мы их, парень!
Карабан выхватил из‑под куртки флягу, свинтив крышку, сделал несколько глотков и протянул мне.
– Хлебнешь?
Я отшатнулся.
– Нет уж, спасибо.
– Да ладно, пей! Со второго раза оно всегда легче идет.
Сунув флягу мне в руки, он поспешил к двери, ведущей под бронированный колпак, на ходу говоря:
– Но какая мощь, а? За мгновение обе раздолбали! Правда, турбины накрылись… Это у них тут конструктивная недоработка, надо, чтобы снизу тоже пулемет поставили, да и решетки покрепче навесили… Ладно, пошли посмотрим, как остальные.
Когда мы вошли в рубку, я, сделав глоток из фляги, вытаращил глаза на полного всклокоченного человека в черном комбинезоне и очках, который сидел на корточках посреди рубки, держась за голову. Из носа его текла кровь, над человеком склонилась Аюта с платком в руках. Эви сидела в кресле второго пилота и терла лоб, а Егор Разин сидел в кресле за пультом. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, в просвете виднелся машинный отсек с большим люком в полу.
– Это кто? – спросил я, показывая фляжкой на всклокоченного очкарика.
– Эдмунт, машинист наш, – пояснила Эви. – Что там случилось?
– Под нами авиетка взорвалась.
– Ага… – протянула она и встала. – А почему она под нами взорвалась?
– Твой ухажер ее сшиб с ходу – одной пулей! – пояснил Карабан, подходя к пульту.
– Ага… Только он не мой ухажер.
– Ну да, расскажи это Аюте. Я видел, как в губы целовались, как два сизых голубка.
– Дядя! – воскликнула его племянница гневно. – Во‑первых, у голубей нет губ, во‑вторых…
– Что‑то вышло из строя, – громко произнес Разин, прерывая их беседу. – Дисколет плохо слушается рулей.
– Еще бы! – хохотнул Карабан. Его жизнерадостность не могло пошатнуть даже то, что мы рисковали свалиться на землю с заоблачной высоты. – У нас же две турбины из строя вышли! От я удивился бы, если б машина слушалась рулей как раньше.
– Две?! – воскликнул Эдмунт, поднимаясь. – Что ними?
Толстые линзы в очках с железной оправой поблескивали в свете лампочек на пульте, глаза за стеклами казались большими и какими‑то наивно‑беспомощными.
– Что произошло с турбинами? – повторил он, подскакивая к пульту. На его черном комбинезоне была куча карманов, из которых торчали концы инструментов, и еще целый набор всяких ключей, сверл и прочих железок болтался на цепочках, пришитых к лямкам, так что любое движение машиниста сопровождало громкое звяканье.
– Эд, я не устаю поражаться тебе, – сказал Карабан. – Твоей сосредоточенности и бестолковости, да. Мы же только что толковали…
Разин повернулся к машинисту:
– Мы сможем лететь на двух турбинах?
Эдмунт запустил пальцы в торчащие во все стороны волосы, подергал за них, покачался с носков на пятки и обратно и сказал:
– Сумеем вообще‑то. Не забывайте, все это изобрел я! А я – я умею изобретать! Но аэрол…
– Аэрол, – повторил Разин. – Это благодаря ему дисколет держится в воздухе?
Карабан гулко прокашлялся в кулак, вращая глазами и подмигивая Эдмунту. Разин глянул на небохода и сказал:
– Думаешь, я поверил, что такая тяжелая машина держится в воздухе за счет этих ваших… вентиляторов? Ягор упомянул какой‑то аэрол.
– Ягор! – процедил Карабан. – Хитрый, но дурак. Пойти против командора… Предатель! А аэрол – первейшая тайна Гильдии!
– Уже нет, – отрезал Разин. – Я уже слышал про него и теперь хочу знать, что это.
Эдмунт переводил взгляд с одного на другого. Как только Разин задал последний вопрос, он встрепенулся и стал пояснять, будто вообще не понял ни слова из того, о чем говорил Карабан:
– Так вот я и говорю – Улей тоже держится в воздухе за счет аэрола. Естественно, куда большего количества… Это вещество попало к нам с платформы. Ее привезла экспедиция из глубины Донной пустыни. Там исчезло несколько наших авиеток, вернулась только одна…
– И на ней летел я, – самодовольно заключил Карабан, решив, видимо, больше не разводить секретности вокруг этого «аэрола».
– Не только ты, – добавила Аюта.
– Я вот с этой малявкой, – поправился Карабан. – Тогда она действительно была еще малявкой – первый вылет! Это было очень давно. А теперь…
Пол качнулся, и Эдмунт с криком «Надо проверить компрессор!» устремился в машинный отсек.
Разин и я, оставив небоходов в рубке, пошли следом. Машинист нырнул в люк, мы спустились за ним по узкой железной лесенке.
Под палубой оказался круглый отсек, из стенок которого на высоте груди выходили четыре толстые железные штанги. В центре помещения к их концам была приварена коническая прозрачная емкость, заключенная в решетчатый короб. Под полом гудели двигатели – судя по звуку, не меньше двух – в помещении пахло порохом и соляркой.
Мы посмотрели сквозь решетку.
Емкость наполняла похожая на разбавленную ртугь серебристая жидкость. В тусклой, отсвечивающей металлом глубине медленно плыли хлопья, напоминающие обрывки светлой фольги. На наших глазах между двумя, оказавшимися рядом, вспыхнула тусклая искра – и хлопья срослись, образовав комок побольше. Он подтянул к себе несколько крошечных серебристых зернышек, продолжая расти, потом парящая неподалеку серебристая снежинка с рваными краями тоже заскользила к нему.
Эдмунт щелкнул тумблером на панели, установленной на решетке сбоку. Я разглядел, что из стенок емкости торчат оголенные концы четырех проводов, идущих внутри штанг. А вещество… ну да, оно очень напоминало то, что наполняло впадину на дне сферической рубки, где сидел доминант.
– Это и есть аэрол? – спросил Разин. – Но как он может удерживать дисколет в воздухе?
Еще несколько хлопьев приросли к плывущему в емкости комку. Достигнув дна, тот полетел обратно, и все новые серебристые снежинки липли к нему.
Емкость, а потом и штанги, к которым она крепилась, задрожали. Качнулся пол, когда летающая крепость начала опускаться.
– Так, руки уберите! – скомандовал Эдмунт. – Он токопроводящий.
Мы с Разиным отпрянули. Машинист нажал на красную кнопку в центре панели, и трескучий разряд прошил наполняющий емкость аэрол.
Хлопья распались на мелкое серебристое крошево, которое заклубилось внутри странной субстанции. Ноги подогнулись, когда дисколет перестал опускаться, и я схватился за штангу.
– Что происходит? – требовательно спросил Разин.
Эдмунт потирал ладони, возбужденно заглядывая в емкость, и чуть не облизывался от удовольствия.
– От движения аэрол густеет, – стал пояснять он. – Сами видите. И тогда теряет свои свойства. Если позволить ему затвердеть, дисколет упадет. Потому я постоянно бегаю сюда. Приходится давать разряды, они стабилизируют структуру.
– Но как он удерживает машину в воздухе? – повторил Разин.
Машинист, отступив от емкости, сделал широкий жест.
– Эти балки – несущие, на них держится вся конструкция. – Он вновь запустил пальцы в свою шевелюру, дернул и потряс головой. – Аэрол создает небольшое поле антигравитации вокруг себя, в которое попадает емкость и крепления балок. А балки намертво утоплены в корпус.
– Но… – начал Разин.
– Если б я знал, как оно действует! – вскричал Эдмунт тоскливо. – Это фантастическое вещество! Оно… Это… Самая большая тайна на свете!
– Улей тоже висит благодаря ему? – уточнил Разин.
– Ну конечно! Только там аэрола гораздо больше, почти целая бочка.
– Но как образовалась эта гора?
– Когда экспедиция только доставила аэрол, мы начали исследовать его, и… Совет Гильдии решил, что в нашем городе опыты проводить нельзя, опасно. Неподалеку нашелся старый военный бункер, глубоко под землей. Мы организовали там лабораторию. Ну и… – Он вздохнул. – Была авария. Такой… такой бесшумный взрыв. Вспышка антигравитации. Меня обвинили… Ха! Кто мог знать, что аэрол вступает в реакцию с чистым кислородом? Во время взрыва каменный конус вырвало из толщи. И он повис. Да вы сами видели! Повис – и все тут! Позже все шурфы и ходы в комплекс мы замуровали бетоном, чтобы не было утечки. Цистерна с аэролом до сих пор там.
Понять взволнованную, сбивчивую речь машиниста было не так уж легко, и я на всякий случай переспросил:
– То есть основная масса аэрола находится где‑то в центре Улья?
– Ну да, да! И она не распадается, как этот! – Эдмунт ткнул пальцем в емкость.
– А откуда этот взялся? – спросил Разин.
– Перед началом эксперимента мы откачали часть аэрола, используя вакуумную камеру.
Мы с главой Меха‑Корпа переглянулись. Вакуум… Я смутно понимал значение этого слова. Судя по всему, глава Меха‑Корп тоже слышал его.
– Аэрол создает поле антигравитации, – продолжал машинист. – Но если при этом начать его перемещать, в нем происходит какая‑то реакция, появляются эти хлопья… Через некоторое время он сгущается в комковатую массу и тогда теряет свои свойства. Чем выше скорость – тем быстрее это происходит.
Мы взглянули на емкость. Серебристые крошки внутри вещества снова срастались в комья.
– Значит, если мы сейчас остановимся, это прекратится? – спросил Разин.
– О чем я и говорю! А если полетим быстрее – реакция ускорится, тогда разряды надо будет давать почти постоянно.
Покачав головой, Разин отступил от емкости. А я, увидев решетку в полу неподалеку, подошел к ней, присел и заглянул в нижний отсек. Прикрученные к массивным стойкам, там по кругу стояли четыре двигателя, два тряслись и рычали, провода от них тянулись к потолку, а к овальным бакам под стеной отходили трубки топливной системы.
– Что вы успели еще узнать про это вещество? – спросил Разин, и я вернулся к ним.
Глаза Эдмунта за стеклами очков больше не казались испуганными и растерянными, наоборот, сверкали неподдельным энтузиазмом.
– Почти ничего – у нас все еще впереди! Вернее, мы и сейчас знаем, конечно, кое‑что… Оно растворяет пластик. Не вступает в реакцию с металлами. Ядовито для органики…
– Это изобретение доминантов? – перебил глава Меха‑Корпа, в упор глядя на машиниста.
– Изобретение, – кивнул тот. – Или, может, это просто вещество из того места, откуда они прилетели?
Разин подался к нему, и я решил, что он сейчас схватит Эдмунта за шиворот, но здоровяк сдержался.
– И откуда они прилетели? – раздельно спросил он.
– Понятия не имею. Есть несколько предположений…
В люк над нами просунулась голова Эвитты Галекс.
– Эй, вы! – позвала цыганка. – Хватит тут топтаться! Рассвело, мы возле Арзамаса. И омеговцы уже начали атаку!

Глава 6
ЗАШИТА И НАПАДЕНИЕ

Эдмунт наверх так и не вылез – его больше интересовали машины, чем люди с их делами, спорами, драками и войнами.
Когда мы поднялись в рубку, Карабан Чиора зафиксировал рукояти управления и сказал:
– Мы теперь ниже, можно все увидеть без перископов.
Он первым шагнул наружу, за ним направилась Эви, потом Разин, я и Аюта. Последняя крикнула:
– Не забудьте надеть куртки!
Толком еще не рассвело – на палубе, скользкой от росы, было полутемно. Дул холодный ветер, и все запахнулись в куртки, ежась и притоптывая ногами. Карабан обошел колпак, встав с той стороны дисколета, которую сейчас можно было назвать «носовой», сдвинул два засова и откатил в сторону секцию борта, открыв идущую полукругом решетку с широкими просветами между прутьями.
Гора, на которой раскинулся Арзамас, была впереди. Форт ощетинился лучами прожекторов, похожими на твердые светлые трубки, торчащие во все стороны из темного силуэта постройки.
Под дисколетом, подлетающим к развалинам эстакады, проплывала каменистая равнина. Далеко слева над Отстойником курилась дымка, а еще дальше виднелась темная полоса некроза. Она шла на восток, исчезая за горой.
– Разин! – позвал Карабан. – Некроз снова наступает?
Глава Меха‑Корпа покачал головой.
– После той нашей встречи застыл. Даже новых пятен не возникало.
– Вы были знакомы раньше? – спросил я, припоминая все, что слышал о спасении Арзамаса небоходами, о котором несколько сезонов назад гудела вся Пустошь.
Разин промолчал, а небоход, хохотнув, заговорил:
– Знакомы! Малый, да это я подарил ему тот обрез с авиеткой… Кстати, Разин, он же на борту! Забыл раньше сказать: в рубке в шкафу лежит вместе со вторым, черным. Когда у тебя стволы на Улье отобрали, я позаботился, чтоб не пропали. Так вот, доставщик, мы с этим парнем тут провернули кое‑что…
– Сейчас не время, Карабан, – оборвал Разин. – Сколько здесь бомб? И какая у них мощность?
– Десять в каждой кассете, – сказала Аюта Чиорана, но Карабан перебил ее:
– Девочка, это мужские вопросы. Ты бы пошла с подругой, приготовила нам что‑то, потом сыграли бы в куклы…
Аюта только рукой махнула, а Эви, вспыхнув, шагнула к небоходу, будто собиралась залепить пощечину, но потом рассмеялась.
– Бомбы, Разин, здесь хоть куда, – сказал Карабан, не обращая на них внимания. – И в каждой – заряд с напалмом.
Вместо ответа глава Меха‑Корпа показал вперед.
Пока они говорили, небо светлело, и теперь прямо над горой показалось солнце, окрасив облака над Арзамасом в теплые розовые тона. Прожектора на Форте начали гаснуть.
– Танкеры в атакующую колонну строятся! – ахнула Эви.
Разин кивнул:
– Да, а на флангах у омеговцев стоят пушки. Сейчас будет упреждающий удар артиллерией, потом проведут отвлекающий маневр… Где‑нибудь слева, скорее всего, со стороны Отстойника пустят еще несколько танкеров и бронированных сендеров. Правильно, Карабан?
Тот задумчиво покивал, хмурясь и быстро дергая себя за левый ус. Выглядел небоход непривычно озабоченным и напряженным.
– А потом всеми силами атакуют город с запада. Взорвут ворота Форта, проломят стены…
– Конец Арзамасу, – заключила Эви.
– Так и есть, – согласился Карабан. – Слушай, наемник, ты вроде нашего командора, когда он перед вылетом вещает, задачу боевую ставит. Ты, часом, с ним вместе в академии не учился? И летать ты умеешь, в бомбах, вижу, разбираешься и…
– Нет, – отрезал Разин. – Все, началось!
Солнце стало ярко‑оранжевым куполом позади горы, мир посветлел, и теперь хорошо были видны подробности.
Войско омеговцев окружило пологую гору. Приглушенные раскаты, будто далекий гром, долетели до нас – это с двух сторон по вершине ударили пушки. Их было не так уж много, но урон они причиняли изрядный: дома на склонах начали рушиться, некоторые загорелись. Столбы дыма поднялись к серому небу.
Дисколет подлетал все ближе. На наших глазах прямо на бетонной стене Форта разорвался снаряд, и целая секция упала вовнутрь в клубах пыли и дыма. По ведущим вверх улицам устремились несколько бронированных сендеров, но защитники плотным огнем смогли остановить их. Одну машину взорвала удачно брошенная граната, остальные стали пятиться и вскоре исчезли между домами в нижней части горы.
– Не успеваем, – сказал Разин. Он казался непривычно спокойным для человека, который видит, как рушат его город, и ничего не может сделать.
Карабан убежал за колпак и вскоре вернулся.
– Эдмунт попробует скорость увеличить. На двух Турбинах тяжело это, и он еще жалуется, что разряды и так то и дело приходится давать. Надо решать, что делать… – Он выглянул между прутьями. – Э, совсем плохо им приходится! Удивительно вообще, что целую ночь продержались. Глядите, омеговцы с другой стороны атаковать надумали! Все как ты сказал, наемник.
Со стороны Отстойника вереница танкеров подъезжала к склону.
– Нам по их машинам надо первым ударить! – воскликнула Эви. – Слышите? Пора что‑то делать, хватит топтаться тут!
Дисколет приближался к висящему над городом облаку дыма. Колонна из десятка танкеров достигла склона и двинулась между домами к Форту. Они ревели двигателями, из дефлекторов вырывались струи дыма. Следом бежали черные фигурки.
Снова заработали пушки, под стенами Форта вспухли черные грибы разрывов.
– Ладно, Разин, командуй, – сказал Карабан. – Теперь пора.
– Ты – за руль, остальные к пулеметам. Курс на северо‑восток. Облетаем Форт и заходим на противника от солнца. И скажи своему машинисту еще раз, чтобы поднажал.
– Посторонись!
Оттолкнув меня – и конечно же задев при этом раненое плечо, – Карабан побежал в рубку, но тут из бронеколпака выглянул Эдмунт, казавшийся еще более всклокоченным и вдохновенным, чем раньше.
– Стойте! – Машинист расставил руки, заслонив проход. – Кассеты с пульта не управляются!
– Как?! – опешил Карабан.
Все повернулись к ним.
– Повреждение в электроцепи! Надо спускаться под днище и вручную каждую расчековывать! Только я к ним не подлезу, кто‑то поменьше нужен, похудее!
Все посмотрели на меня.
– Карабан, в рубку! – повторил Разин, и тот, оттолкнув машиниста, исчез в дверном проеме.
Эви с Аютой побежали к пулеметам, а я в упор глянул на Разина и сказал:
– Самоход.
Он кивнул.
Летающая крепость начала крениться влево – Карабан направил ее к склону, по которому ползли танкеры. Сквозь решетку виднелась близкая вершина с горящим в нескольких местах Фортом. Пушки, недавно смолкнувшие, снова загрохотали, и теперь звук был куда громче. Сквозь него прорывались выстрелы, мне показалось даже, что я слышу крики.
– Сигнал – огонь пулемета! – выкрикнул Разин мне вслед, когда я поспешил за Карабаном.
Небоход, склонившийся над пультом, не обратил а меня внимания. Я пробежал позади него, нырнул в соседний отсек, слетел по лестнице и остановился перед Эдмунтом, который как раз дал очередной разряд в емкость с аэролом.
– Как выпускать бомбы? – спросил я. – Кассеты в одном месте?
Он поднял голову, часто моргая, непонимающе уставился на меня. Пол накренился в другую сторону, надсадный рокот турбин проник под палубу, им вторили двигатели внизу.
– Бомбы! – крикнул я. – Ты сказал: цепь повреждена, надо вручную…
– А! – Машинист закивал и, схватив меня за руку, поволок к решетке в полу, сквозь которую я недавно обозревал двигатели. – Да, там… Смотри.
Он распахнул решетку. Отверстие, которое она закрывала, было совсем небольшим – едва‑едва чтобы втиснуться. В полутьме внизу адски ревели двигатели, булькало топливо в баках и трубках, искрили контакты. Снова заболело плечо, и я осторожно приложил к нему ладонь. А что будет, когда стану ползать там, в этой тесной полутьме? Страшно подумать!
– Надо обойти моторы слева, там круглый люк в стене, за ним труба. Проползешь по ней, упрешься в короб с патрубками – это охладитель компрессора. Повернешь направо и увидишь заслонку. Открывается легко, только рукоять вверх дернешь. Петель нет. На себя потянешь, она с пазов соскочит.
– Дальше куда?
– Попадешь в круглый отсек. В полу лючки. Только смотри, головой или спиной не зацепи провода на потолке. Там не везде пайка изолирована, током долбанет – от тебя угольки останутся.
– Понял. Быстрее говори, мы над Арзамасом уже!
– Лючков четыре штуки. Открываешь, высовываешься и рукой тянешься к кассете…
– Но как я узнаю, что это кассета? Я их не видел в глаза никогда!
– Там штанги вертикальные, дырчатые такие железяки вниз из днища торчат, в них бомбы стопкой, как патроны в обойме, понимаешь? Расчековывать просто: дернешь рычаг, он один на штанге, бомбы тогда вниз посыплются. Четыре лючка по краю отсека, четыре кассеты под каждым.
Пол под ногами провалился.
– Аэрол сгущается! – Машинист метнулся обратно к емкости, крикнув напоследок: – Смотри, наружу не вывались!
Я спрыгнул на решетчатый пол моторного отсека, пригибаясь, чтобы не цеплять низкий потолок, по которому бухали шаги Эдмунта, обежал двигатели, дважды потревожив отходящие от них контакты, которые в ответ сыпанули искрами. На другой стороне отсека стало совсем темно. Что ж никто не предупредил – надо было лампу с собой взять или фонарь карбидный! Я скинул куртку, нащупал крышку люка, отбросив задвижку, распахнул и нырнул в него головой вперед.
В трубе было темно и душно, к тому же она несколько раз изгибалась под крутым углом, и дважды я едва не застрял. Все звуки стали глухими, далекими… Вдруг донесся громкий стук пулемета, и почти сразу к нему присоединился второй. Это же сигнал! Пора сбрасывать бомбы, а я еще далеко!
Я задергался, быстро переставляя локти и колени по железу – и стукнулся головой обо что‑то холодное. Вытянув вперед руку, нащупал патрубок, за ним вертикальную металлическую стенку. Куда он сказал поворачивать? Вправо!
Один пулемет смолк, другой продолжал стучать. Стало немного светлее. Я схватился за торчащую из заслонки рукоять, повернул вверх и рванул на себя. Со скрежетом широкая железная пластина вышла из пазов; я пополз дальше и вскоре свалился на железный пол большого круглого отсека с очень низким потолком. С разных сторон в полу виднелись четыре лючка. Вверху змеились провода, некоторые были без изоляции.
Звуки боя доносились снизу.
Стараясь не поднимать головы, я подполз к ближайшему лючку и откинул крышку. Яркий свет хлынул в отсек вместе с грохотом, свистом снарядов, криками и шипением ветра. Я сунулся в люк.
Тонкие штанги образовывали горизонтальную решетку на расстоянии вытянутой руки от меня, в этом промежутке и находились кассеты. Одна торчала вертикально вниз прямо подо мной: толстая дырчатая штанга, к которой крепились черные бомбы, прохожие на пули в пистолетной обойме, только с оперением на внешнем конце.
Внизу был склон Арзамаса, мелькали крыши домов, между ними посверкивали вспышки. Дисколет летел по большому кругу. Снова ударили два пулемета, и сразу за ними – третий. Навстречу крепости со склона взлетели сияющие трассы пуль, которые загрохотали по днищу.
Я рванул рычаг под штангой.
Скрипнуло, лязгнуло, и бомбы посыпались с нее. На лету они разворачивались острыми концами книзу, начиная вращаться в потоке воздуха.
Взвыли турбины, и дисколет резко снизил скорость. Меня бросило прочь от люка, я вцепился в крышку. Плечо отозвалось вспышкой боли. Пальцы соскользнули, я покатился по днищу и сумел остановиться возле второго люка. Распахнул его.
Летающая крепость двигалась совсем медленно. Бомбы падали, первая уже превратилась в точку.
Склон, неторопливо уползающий прочь, был теперь хорошо виден – как и колонна танкеров, поднимающихся между разрушенных домов к Форту.
Первая бомба достигла цели, за ней вторая, третья…
Они падали не в одну точку, а аккуратным рядком, и цепочка взрывов потянулась внизу. Дымовые грибы вспухали над танкерами, сквозь них прорывались всполохи огня. Грохот накрыл дисколет, но его заглушил громоподобный стук трех или четырех пулеметов – я уже не мог понять, сколько их стреляет с борта летающей крепости, в голове все смешалось от рокота взрывов и густого, удушающего запаха гари, смешанного с острым духом солярки.
Дисколет остановился, медленно разворачиваясь в воздухе, и полетел к нижней части колонны, где оставалось еще несколько целых танкеров, пытавшихся перестроиться в колонну.
Я рванул рычаг на второй кассете.
Еще одна партия начиненных взрывчаткой гостинцев отправилась в короткий путь к земле и машинам омеговцев. Наши пулеметы смолкли.
На крыше одного из немногих целых домов появились двое – с этой высоты я отчетливо видел черную кожу, в которую они были затянуты, черные шлемы и длинную трубку ракетомета в руках одного. Он поднял ее наискось к небу, второй в это время опустился на одно колено и открыл по нам огонь из ружья.
Дисколет снова начал набирать ход. Омеговец направил ракетомет немного вперед, упреждая движение цели.
Глухо заколотил пулемет, пули взломали стену дома и крышу, выбивая облачка серой трухи. Крыша провалилась, омеговцы упали вниз, но ракетометчик успел выстрелить – дымная полоса вылетела из темного провала, в котором они исчезли, пронеслась совсем близко от борта летающей крепости и ушла выше, в небо.
Улица с горящими танкерами пропала из виду. Почему крепость летит назад? Я пополз к третьему люку и по дороге сообразил, для чего Карабан дал задний ход: там же пушки!
Скорость увеличилась, я откинул крышку, рванул рычаг – вовремя! Бомбы упали на грузовики под склоном и стоящие между ними орудия на колесных лафетах. Выросли темные облака разрывов, дым поднялся к небу, затрещал огонь.
Голос в моей голове что‑то сказал, но сквозь грохот я не расслышал его.
Дисколет вновь стал набирать скорость, двигаясь по дуге вдоль подножия горы – к батарее на другой ее стороне. Внизу сновали черные фигуры и мелькали вспышки. Добравшись до последнего люка, я откинул крышку и просунул в него голову, выглядывая.
Форт остался далеко слева, причем мы опустились так низко, что он был на одной с нами высоте. После разгрома танкерной колонны защитники перешли в наступление: распахнув ворота, наружу валила толпа вооруженных людей, они разбегались по улицам, ныряли в раздолбанные огнем пушек и танкеров дома.
Наши пулеметы молчали. Летающая крепость приближалась к южному флангу омеговской армии, где расположилась батарея почти из десятка пушек. Между ними и стоящими вокруг машинами сновали солдаты.
Стволы пушек начали задираться нам навстречу.
– Быстрее! – заорал я, стукнув кулаком по полу.
И заметил, что из‑под повязки на плече вовсю течет кровь.
Я вдруг снова ощутил боль, а еще жажду и понял, что руки у меня трясутся, а еще услышал знакомое жужжание в голове, сквозь которое едва доносился тихий равнодушный голос.
Стволы пушек обратились к дисколету. Один из наших пулеметов застучал, очередь прошла между орудиями, зацепила одно, стоящее немного в стороне от других. Низкий двухколесный лафет накренился, во все стороны бросились черные фигурки, и пушка упала набок.
А остальные дали залп.
В последний миг я разглядел того коренастого сержанта с седыми усами и бакенбардами, который преследовал нас через барханы – он стоял на капоте черного сендера с большим рупором в руках, командуя батареей.
Левая рука была неловко подогнута под тело. Я приподнялся, высвобождая ее, – и зацепил головой провод на потолке.
Затрещали волосы, и меня будто заехали чем‑то твердым по темени, а еще схватили за шиворот и принялись трясти что было сил. В снопе трескучих искр я повалился обратно на пол. Зубы клацнули, шею продрала судорога. Я застонал.
В голове затрещало. На груди мигнуло зеленое свечение силовой брони, вокруг меня расцвела сеть светящихся линий, и голос в голове отчетливо произнес:
Сбой системы ликвидирован. Система работает в основном режиме. Изучение нейрологического центра носителя и корректировка параметров завершены. Крайняя опасность! Приближение поражающих объектов! Рекомендован перевод носителя в средний слой менталъности! 
– Давай! – заорал я.
И мир застыл.

* * *

Нет, на самом деле все продолжало двигаться. Но теперь это происходило очень, очень медленно – я видел вылетевшие из пушек снаряды, которые приближались к дисколету со скоростью пешеходов. Темные, с красными проблесками, пузыри разрывов вспухали еще более неторопливо, а фигурки внизу и вовсе почти замерли. Все звуки стали очень тягучими, глухими и какими‑то длинными. А я теперь не мог двигаться. Ну, почти. Тело будто погрузили в густое масло или в бочку древесной смолы – когда я попытался поднять руку, она начала перемещаться, но гораздо медленнее, чем снаряды, приближающиеся к дисколету.
И голос в голове изменился. Нет, он‑то звучал с прежней скоростью – но теперь он стал женским. Более приподнятым, воодушевленным.
Он сказал:
Программа Второго уровня по администрированию Среднего слоя ментальности приветствует вас! Основная система передала запрос на спасение носителя от угрозы для существования. Произвожу вычисления… 
Световая сетка замигала, и белые кружки возникли вокруг почти десятка узких темных конусов, летящих навстречу дисколету. От них вперед протянулись пунктиры, часть прошла мимо, пять или шесть уперлись в летающую крепость слева и справа от того места, где из нее выглядывал я.
Те пунктиры, что миновали нас, исчезли вместе с кружками, остальные замигали и стали красными.
Зафиксировано приближение опасных объектов в количестве пять,  – сообщила Программа. – Прямая и явная угроза существованию носителя. 
«А эти ваши сингулярности? – мысленно выкрикнул я. – Сбей объекты!»
Квазиразумное оружие Технотьмы «Сингулятор‑X121» не предназначено для одновременной генерации более трех сингулярностей. 
«Так что ты предлагаешь?!»
Рекомендовано задействовать аналитическую программу Третьего уровня. 
«Давай задействуй!»
Включен Аналитический центр. 
В голове снова затрещало. Снаряды были все ближе, они летели сквозь холодный утренний воздух, моя рука на ширину пальца поднялась над полом, внизу фигурка сержанта на черном сендере едва заметно сдвинулась.
Треск стих, и новый голос – мужской, строгий – произнес сухо:
Здесь Аналитик. Приветствую. Программа управления Среднего слоя ментальности передала запрос на спасение носителя от угрозы для существования. Изучение среды… Определение параметров… 
По черным фигуркам и по пушкам внизу забегали красные кружки, они мигали, гасли и скакали из стороны в сторону, между ними протягивались и исчезали прямые линии, кривые и пунктиры, а потом вместо всего этого в центре омеговской батареи возник жирный ярко‑красный круг, мгновенно разросся, накрыв все пушки, машины и людей.
Невозможно поражение всех целей. Невозможно попеременное поражение движущихся объектов сингулярностями класса В‑3. Рекомендуется ускоренное динамическое смещение носителя в сторону, противоположную той, из которой приближаются движущиеся объекты… 
– Мне в дисколет отползать, что ли? – закричал я. – Вы там сдурели?! Я не успею!
Если бы оставалась такая возможность, я бы постучал себя кулаком по лбу, но рука все еще двигалась слишком медленно – тело, переставшее слушаться меня, пластом лежало на железном полу.
Аналитик продолжал:
Рекомендовано превентивное поражение источника угрозы сингулярностью класса Б‑2 с целью недопущения дальнейших атак. 
«Б‑2? – спросил я. – А почему сразу не А‑1?»
Не рекомендована генерации сингулярности А‑1 в связи с высокой вероятностью уничтожения самого носителя. 
Снаряды были все ближе – я уже отчетливо видел их. И еще видел язык огня, медленно выпячивающийся из ствола одной пушки внизу. Скоро повторные выстрелы смогут сделать и остальные…
«Ну хорошо, хорошо! – мысленно выкрикнул я. – Давайте вашу Б‑2!»
Завершение работы Аналитика,  – объявил Аналитик и смолк.
И тут же бодро затараторила Программа:
Поступила рекомендация на использование сингулярности класса Б‑2. Передаю запрос на Систему. 
Программа заткнулась, заговорил Голос:
Программы Второго и Третьего уровня подтверждают наличие прямой и явной угрозы носителю и рекомендуют динамическое смещение в сторону, противоположную… 
«Да знаю уже! – мысленно взревел я. – Пока вы треплетесь, они все ближе! А я не могу уползти, потому что…»
Так же поступила рекомендация использовать сингулярность класса Б‑2 с целью превентивного устранения дальнейших… 
«Хорошо, генерируй ее!»
Для успешного сингулярного поражения цели необходим контроль над нейрологическим центром носителя. Запрашиваю разрешение… 
«А это надолго?» – с подозрением спросил я.
Взаимокорреляция займет около одной сотой единицы стандартного времени. 
«Ну хорошо, давай!»
Голос не ответил, зато в голове щелкнуло. И потом моя левая рука стала подниматься сама собой.
Теперь она двигалась гораздо быстрее. Распрямилась в локте, просовываясь в люк. Кисть пошла книзу. От рукава рубашки давно ничего не осталось, и я с изумлением уставился на красные огоньки, которые побежали от одного конца сингулятора к другому, где был ствол. Все быстрее, быстрее… Рука к тому времени была направлена в сторону омеговской батареи, кисть почти под прямым углом отогнута книзу, пальцы сжаты в кулак.
Сингулятор загудел, красные огоньки струились по нему, став сплошным ручейком света.
Программа‑администратор Второго уровня приветливо произнесла:
В связи с высокой вероятностью уничтожения носителя программы Второго и Третьего уровней прощаются с вами, желают ментального благополучия и успешных динамических перемещений во внешней среде! 
Потом что‑то невнятно пробурчал Аналитик, а после мир снова сорвался с цепи.

* * *

После того как сингулятор выстрелил, я развернулся и пополз к квадратному отверстию в потолке.
Я протиснулся в него, когда залп накрыл летающую крепость. Наверное, большая часть снарядов пролетела мимо – вряд ли омеговские наводчики имели большой опыт стрельбы по летающим целям – но четыре или пять угодили в корпус и взорвались.
Мне показалось, что какое‑то существо размером с гору схватило трубу, внутри которой я полз, и несколько раз взмахнуло ею, а после ударило о землю.
Я заорал, когда железо вокруг начало плющиться и гнуться, сдавливая тело, увидел трещину вперед, врезал по ней кулаком, расширив пролом, полез наружу, раня бока и живот об острые сколы. Перед глазами мелькнул ряд двигателей – пол, на котором они стояли, почему‑то стал вертикальным, и горбатые железные кожухи в окружении проводов и труб нависли надо мной. Потом сбоку хлынул поток света, где‑то неподалеку закричали – кажется, это была Эви, – после заверещали… А это уже машинист Эдмунт, смекнул я и побежал по решетчатому полу, который из вертикального стал наклонным, мимо ряда двигателей, к люку. Все это сопровождалось нарастающим свистом и шипением, будто я стоял на земле, и с неба на меня падало что‑то очень большое.
Я успел протиснуться в люк, когда дисколет врезался в землю. Если бы не силовая броня, меня бы расплющило, а так я лишь свалился на раненое плечо и вырубился на какое‑то время – но кажется, не слишком надолго, потому что когда пришел в себя, вокруг вроде бы ничего не изменилось, то есть было полутемно, душно, жарко и воняло соляркой.
Где‑то неподалеку потрескивал огонь и раздавались стоны, но за исключением этого, во всем мире стояла блаженная тишина.
Стонал, как выяснилось, Эдмунт, прижатый к полу одной из сломавшихся штанг. Я вытащил из‑под нее машиниста, краем глаза заметив, что емкость с аэролом расплющило и вещества внутри почти нет – должно быть, металл лопнул еще раньше, и аэрол как‑то там воспарил, или что‑то еще с ним произошло, потому машина и стала падать… Мне было не до того, и я поволок Эдмунта наружу сквозь пролом, появившийся на месте люка.
Броневой колпак смялся, как консервная банка, под ним никого не было. Эдмунт пока не пришел в себя и с закрытыми глазами бормотал что‑то неразборчивое. Сквозь рваную дыру в стене рубки я вытащил его наружу.
Дисколет наискось воткнулся в землю у подножия холма вдалеке от Арзамаса. Бой закончился – дым пожарищ висел над окрестностями, взрывы прекратились, а выстрелы звучали совсем редко. Защитники, выйдя из Форта, добивали омеговцев, остатки наемников спешно отступали, ревели двигатели уносящихся в степь за городом машин и мотоциклов.
Я положил Эдмунта на землю, залез на торчащий вверх бок летающей крепости, встал на смятом щите пулемета и увидел Аюту Чиорана, сидящую на земле возле отлетевшей далеко от днища бомбовой кассеты. Аюта держалась за голову и громко икала.
– Эй! – позвал я.
Она не услышала – должно быть, ее контузило.
Я уже собрался слезть, когда сбоку показалась Эви с железным чемоданчиком в руках. Его я видел в рубке висящем на крюке возле пульта и решил тогда, что это аптечка.
Цыганка заметила меня, ухмыльнулась и отсалютовала. Я махнул рукой и спросил:
– А Разин с Карабаном?
– Живы, – сказала она. – Обоих видела. Только пришибленные малеха, конечно.
Сильно хромая, Эви подошла к подруге, опустилась на колени, открыв чемоданчик, достала склянку и чистую тряпку. Отвела руки Аюты от головы – та была в крови – и стала накладывать повязку.
Я поднял взгляд.
С южной стороны от горы, на которой раскинулся город, в земле появилась большая, идеально круглая воронка. Отсюда этого видно не было, но я подозревал, что стенки ее тоже очень ровные – этакая полусфера, продавленная в земной поверхности. Наверное, на дне ее не лежат ни остатки пушек, ни машин, ни человеческих тел… Думаю, они просто исчезли, утянутые куда‑то за изнанку пространства, как исчезали тогда мутанты в подземном зале.
Я решил не подходить к воронке и не проверять. До нее было далековато, а чувствовал я себя сейчас слишком скверно, да и вообще – не хотелось мне к ней приближаться. Слишком свежа была в памяти картина того, как черный шар небытия, большое круглое ничто, выплеснувшееся из ствола сингулятора, мчится к земле, бешено вращаясь и на ходу увеличиваясь.
Со стороны Арзамаса к нам ехали две машины, собранные явно не в Замке Омега. Я поднял левую руку, потрогал сингулятор и мысленно позвал:
«Голос!»
Операционная Система ОРУЖИЕ ТЕХНОТЬМЫ 7 работает в основном режиме,  – откликнулся он.
«Что такое технотьма?»
Облако Технотьмы накрывает Древо,  – со значением ответил Голос, выделив интонацией слово «Древо».
Что? Какое еще Древо, что это значит? 
Метасистема «Древо». Столбовой мир. Вероятностные ветви. 
«О чем ты, мутант тебя…»
Неподалеку раздался тихий‑тихий хруст, и я скосил глаза влево.
Карабан Чиора с очень злодейским видом, сжимая, как дубинку, ружье с коротким стволом, крался ко мне вдоль дисколета. На лбу бравого небохода алела ссадина, усы потемнели от гари. Он медленно пробирался между рассыпавшимися по земле обломками машины.
Я так и не повернулся к нему, потому что услышал другой шум – справа.
Скосил глаза в ту сторону.
Егор Разин взбирался по боковой части летающей крепости с какой‑то длинной железякой в руках. Он был куда массивнее, тяжелее небохода, но двигался еще бесшумнее.
Сзади раздалось жужжание, и Эви с Аютой подняли головы. Цыганка вскочила. Я оглянулся, по‑прежнему делая вид, что не замечаю Карабана с Разиным. В небе над холмами с востока летели несколько авиеток… то есть – много авиеток. Целый рой. В голубой дымке за ними угадывались очертания двух дирижаблей. Они далеко отстали от быстрых машин, но к полудню будут здесь.
А со стороны Арзамаса к дисколету ехали уже не два, а четыре сендера и еще пара мотоциклеток в придачу.
– Ну все, хватит! – сказал я.
Вскинул левую руку и направил ее на Карабана Чиору, который успел подойти ближе Разина.
Небоход наверняка видел, что произошло с батареей омеговцев – собственно, именно поэтому он теперь пытался незаметно подобраться ко мне, оглушить прикладом ружья, а после дождаться подмоги и перевезти меня назад в Улей, где личности вроде этого Эдмунта, валявшегося на земле позади, смогут с энтузиазмом заняться моей рукой и штукой, прицепившейся к ней.
Да и Разину наверняка тоже очень хочется заполучить ее.
Поэтому, когда Карабан отпрянул, я закричал:
– Пошли вон отсюда! Все! Считаю до десяти и если увижу вас после этого, с вами будет то же самое, что с теми, у пушек!
– Альб! – окликнула снизу Эви. – Подожди, успокойся…
Но я не собирался успокаиваться. Плечо болело невероятно, накопившееся напряжение требовало разрядки, да к тому же мне давно надоело, что какие‑то люди постоянно что‑то хотят от меня, вмешиваются в мою жизнь, чего‑то от меня ждут, требуют, просят… И потому я орал, брызгая слюной, водя рукой из стороны в сторону, раскрасневшийся и вспотевший, – орал на этих троих, стоявших внизу, и на долину вокруг, на Арзамас впереди и на холмы сзади, орал на Пустошь, орал на весь мир:
– Пошли вон отсюда! Исчезните!! И чтоб я больше не видел вас!!!

Глава 7
ОРУЖИЕ И МОТОРЫ

На вершине холма, под которым упал дисколет, лежал череп какого‑то мутафага – костяной купол размером с сендер, с несимметричными дырами глазниц и остатками зубов в широких челюстях. Позади него протянулся длинный хребет, а рядом из земли торчала синяя табличка со стрелкой и полустершимися белыми буквами «Москва». В обломках дисколета я нашел ружье и кобуру с револьвером, зарядил его, нацепил куртку, с которой спорол меховой воротник – солнце взошло высоко, становилось жарко – отыскал даже флягу карабанского пойла и вторую, с водой.
Забравшись на вершину холма, я уселся на череп, поставил ружье рядом, опустошил обе фляги и стал разглядывать окрестности.
Авиетки, покружившись в облаке дыма над городом, улетели обратно, кроме нескольких, которые приземлились где‑то за горой. Машины разъехались. Некоторые дома на склоне еще горели, другие горожане успели потушить. Над Фортом повисли два дирижабля, с них протянулись нити тросов и веревочных лестниц.
Некоторое время назад внизу появился Эдмунт в сопровождении пары рабочих. То и дело опасливо поглядывая на меня, восседающего над ними с губной гармошкой в руках, они стали копаться в обломках. Позже, когда непрошеные гости собрались уходить, я крикнул:
– Эй!
Все трое, уже волочащие прочь расплющенную емкость с остатками аэрола и какие‑то детали, вздрогнули.
Эдмунт медленно оглянулся.
– Мы только… – начал он.
– Передай, чтобы принесли гитару! – приказал я.
Он постоял, приоткрыв рот, кивнул и ушел вместе с рабочими.
Я поднял правую руку, задумчиво оглядел ее. В дисколете механик сказал: «Аэрол ядовит для органики». Но я помнил, как совал руку в аэрол, где плавало тело доминанта, там, в летающей машине, которую Голос назвал «левитатором». И со мной тогда ничего не произошло. Почему? Пилот сидел в углублении с аэролом, будто в кресле, – думаю, субстанция помогала справиться с перегрузками. Ему она тоже не вредила. Как и мне.
Я не понимал, что это значит.
Солнце было в зените, когда со стороны города показался одинокий силуэт с гитарой на плече. Некоторое время я из‑под ладони наблюдал за ним, потом стал играть. В голове кружились несколько вариаций той мелодии, которая пришла на ум еще в Рязани, и теперь я пытался сложить из них одну, и постепенно это у меня получалось – обрывки музыкальных тем превращались в длинный, немного грустный, меланхоличный блюз, в котором слышался шорох песка на склонах барханов, шелест колючего кустарника на ветру, лязг оружейного затвора и вой одинокого панцирного волка, который стоит на вершине холма, задрав оскаленную морду к солнцу.
Но чего‑то пока не хватало в этой мелодии. Какого‑то штриха, чтобы она стала по‑настоящему законченной.
Эви обошла дисколет, забралась по склону и встала рядом. Я играл. Она послушала немного, вздохнула и присела на череп, сунув мне на колени небольшую гитару.
– Эх, и хорошо у тебя получается все же, доставщик, – сказала цыганка. – Натуральный талант, что уж там. Умеешь, некроз тебе в пятки, передать музыкой эту…
– Что? – спросил я, отрываясь от гармошки. – Что ты сейчас увидела?
– Ну… Пустошь, одним словом.
– А не одним словом?
Она серьезно глядела на меня.
– Барханы увидела. Песок – очень много песка. Им вся песня пропитана. Колючий кустарник, целые заросли, жаркие такие, и в них дикие осы жужжат. Волка, который воет… знаешь же, они иногда посреди дня залезают на бархан и воют, и на солнце пялятся, будто ослепнуть хотят. А еще оружие там было, в песне этой твоей без слов, оружие и моторы. Как они знаешь так тихо рокочут, когда караван проезжает вдали…
Я вдруг увидел в ее глазах слезы – и удивился тому, что Эви Галлекс, насмешливая, тертая, повидавшая мир цыганка, плачет.
– Не обращай внимания. – Она смущенно отвернулась. – Я просто папашу своего вспомнила. Как мы ездили с ним… И как убили его потом. Ладно, хватит!
Она вскочила.
– Держи гитару, короче. И вот еще. – Эви скинула с плеча небольшую котомку. – Еда тут и бинты. Плечо‑то как?
– Болит, – сказал я.
– Ну, это понятно. Но заражения нет, не опухло вроде?
– Не опухло.
– Микстура там, лекарь в Форте дал, сказал – хорошо помогает.
Я взял гитару, осмотрел и спросил:
– Что ж такая маленькая? Вроде детская…
– Да ты и этому радуйся. Не нашлось другой.
– Что там? – Я кивнул в сторону Форта.
Она махнула рукой.
– Да что… Омеговцы отступили, половину мы перебили, другие в Пустошь умчались. К Арзамасу не вернутся точно, разбили мы их в пух и прах. А теперь там разбираются, что к чему. Пара танкеров почти целы, наши их хотят к дирижаблям прицепить и с собой увести. Разин с Брагой – тот тоже прилетел – торгуется, хочет один танкер городу оставить.
– А почему ж сюда не подбирается ваш отряд? Ползком так, чтоб я не видел.
Она шагнула ближе ко мне, заглядывая в лицо.
– Музыкант, ты не думай, что Карабан плохой такой. С ним, когда ты нас прогнал, Разин поговорил… Не знаю, я не слышала, но о чем‑то они договорились. Короче, Карабан сказал, что не знает, что с тобой, когда командор его расспрашивать стал. Сказал: наверное, ты из дисколета выпал еще над склонами. Теперь тебя там ищут.
– Да неужто Эдмунт не проболтался?
– Не, ты что! Разин ему кулак показал, а потом так выразительно в глаза посмотрел… От Эдмунта они теперь в последнюю очередь про тебя узнают. А Разин дела свои Совету передает.
– Как это? – не понял я.
– Да вот так. Собирается вроде уезжать из Арзамаса. Я не знаю точно, мне ж всего не рассказывают, Эви Галекс человек маленький. Слушай, надо мне идти, Альб. Дел куча, да и улетать скоро. Ты как – точно нормально?
Вместо ответа я положил руку ей на затылок, притянул к себе и поцеловал – крепче, чем она меня тогда, в рубке, крепче и дольше.
Эви не сопротивлялась. Когда я отпустил ее, она улыбнулась, погладила меня по голове, повернулась и заспешила вниз по склону.
Я выпил микстуры, стянул плечо пропитанной мазью повязкой, поел сушеного мяса с овощами, которые были в котомке, настроил гитару и стал играть. На другом инструменте блюз звучал немного иначе. Кое‑что пропало, но кое‑что и добавилось… Жаль, что сейчас у меня не было по‑особому изогнутой проволоки, которым гармошку можно закрепить на шее так, чтобы играть на ней, не выпуская гитары из рук. Перебирая струны, я опять подумал, что чего‑то пока в мелодии не хватает, какой‑то важной мелочи, которая сделает ее законченной.
Солнце сползало к горизонту. Пожары в городе прекратились, дым рассеялся. Один дирижабль, под гондолой которого висел танкер, улетел, другой оставался на месте. Вслед за дирижаблем умотали почти все авиетки.
Вечерело. Я снова взялся за гитару, когда со стороны Арзамаса показался открытый сендер. Оставляя шлейф пыли, он подкатил к холму и остановился возле дисколета. На багажнике стоял пулемет, заднее сиденье было забито котомками и свертками.
Заглушив мотор, Егор Разин поднялся по склону. На нем были бледно‑зеленые кожаные штаны, высокие сапоги, свободная рубаха и кожаная жилетка с ремешками, карабинчиками и цепочками. На одном боку под мышкой висел серебристый обрез с брелоком в виде авиетки, на другом – второй, черный.
Разин положил на череп мешок с монетами. Довольно внушительный мешок.
– Хочу рассказать тебе одну историю, – сказал он, присаживаясь рядом.
Вместо ответа я достал из котомки трубку, кисет с табаком и огниво. Глава Меха‑Корпа – или уже бывший глава? – похлопал себя по карманам, извлек полоску бумаги, взял щепотку моего табака и стал мастерить самокрутку.
– Я из прошлого, – произнес он.
Прикусив мундштук трубки, я повернул к нему голову, и Разин кивнул.
– Я – солдат, наемник. И я из прошлого. Родился где‑то… не знаю точный срок, но около двухсот лет назад.
– Хорошо сохранился, – заметил я, раскуривая трубку.
– Я много воевал. На одной войне меня взяли в плен. Хотели расстрелять, но предложили участвовать в одном эксперименте. Он перенес меня в будущее. Перебросил через время Погибели, понимаешь? Я попал прямо сюда… Встретил тут одну девушку. Она оказалась дочкой главы Меха‑Корпа.
– Юна Гало, – сказал я.
– Да. Она тоже оказалась из прошлого. Как и много других людей здесь. Они называют себя «брошенные во времени». Человек, который отправлял их сюда, делал им татуировки и вшивал особые капсулы. По ним он мог найти тех, на ком проводил свой эксперимент… А еще в капсуле яд, и если попытаться вытащить ее – умрешь.
– Как этот человек мог искать их, если оставался в прошлом? – спросил я.
Разин выпустил в небо облако сизого дыма.
– Он тоже отправился сюда. Вместе со своими помощниками, с оружием и оборудованием. И теперь он здесь. Где‑то здесь.
– Губерт? Ты упоминал это имя.
– Да, доктор Губерт – так его называют. По‑моему, он и организовал это нападение на Арзамас, после того как я прекратил сотрудничать с ним. Как‑то спровоцировал омеговцев – Губерт мастак на такие штуки. И диверсия, чтобы сначала взорвался твой груз, тоже его рук дело.
– Но зачем?
Разин ссутулился, опустив голову, и продолжал негромко:
– Я помог Юне занять место ее отца, когда тот умер. И тоже поселился в Арзамасе. Рассказал ей про капсулу, а она… Она не хотела жить с этой штукой в теле. Губерт умеет взрывать их дистанционно. Такой мини‑взрыв – и ты гибнешь. Для Юны это было невыносимо. Она заставила меня… Меня и нашего лекаря попытаться достать капсулу. В мастерских сделали одно устройство, пневмосистему, создающую большое давление. После укола она должна была мгновенно высосать капсулу из‑под кожи. У нас почти получилось.
Он сделал несколько затяжек подряд, выпуская дым тонкими струйками, и щелчком отшвырнул самокрутку.
– Почти. Капсула сработала в последний момент, уже когда попала в захват. Часть яда прыснула на кожу, то есть на ранку, через которую капсула вышла наружу. Из‑за этого Юна погибала дольше. Дольше и мучительнее. Несколько дней. Теперь мне не нужен Арзамас. – Егор Разин заговорил быстрее, резче, злее. – Мне не нужен Меха‑Корп и вообще власть. Мне нужен Губерт. Но он прячется где‑то. У него несколько баз по всей Пустоши, множество людей, техника, оружие, которого нет больше ни у кого.
– И чтобы справиться с ним, ты хочешь получить это? – Я похлопал по своей левой руке.
Разин ничего не ответил. А я задумался. Это штуки доминантов… Конечно, они очень ценные. Но они жутко надоели мне. И мне очень не нравилось, что нечто чуждое вживлено в мое тело и имеет доступ к моему сознанию, я не хотел, чтобы моей персоной интересовались из‑за этого оружия, видя во мне придаток к нему – я человек и хочу жить своей жизнью.
Поэтому я окликнул про себя:
«Голос!»
Система работает в основном режиме , – ответил он, и вокруг замерцали линии световой модели.
«Нет, выруби эту штуку! Скажи…»
Неопределенность концепции «штука» в контексте концепции «эта»,  – задолдонил он, но я перебил:
«Заткнись! И скажи: ты можешь отключиться от меня?»
Неопределенность концепции… 
– Отключить от теперешнего носителя! – вслух сказал я, и Разин удивленно посмотрел на меня.
Тишина. Потом голос произнес:
Деинсталляция возможна. 
«Ну так отключись! Деинсталлируйся, или как это называется!»
Снова тишина, потом он уточнил:
Произвести деинсталляцию только внешнего устройства «Сингулятор‑Х121»? 
Я посмотрел на Разина, а после на свою грудь. Конечно, этот доспех очень полезная штука и уже несколько раз спасал мне жизнь, но… Почему‑то у меня было чувство: пока я ношу его, неприятности так и будут валиться на мою голову. Поэтому я сказал:
– Отключи все.
– С кем ты разговариваешь? – спросил Егор Разин.
Я не ответил – в голове загудело. Вспыхнула и сразу погасла световая модель, потом зачесалась грудь, да так сильно, что я буквально впился в нее ногтями. И ощутил под курткой шайбу генератора силовой брони, которая сама собой выпятилась из кожи.
Она отпала от меня, скатилась по животу, и я подхватил ее.
Затихающий шорох в голове. Знакомая вспышка темноты, потом – болезненные уколы на левой руке.
Я выпрямился, сбросил куртку и вытянул руку перед собой.
Длинный овальный лист бледно‑желтого цвета, с тонкой трубкой на одном конце и тремя парами изогнутых когтей по краям, отпал.
На руке выступили шесть капелек крови. Вскочивший Разин попятился, изумленно глядя на меня. «Личинка» шмякнулась на череп с влажным хлопком. Вздрогнула, сморщилась, снова расправилась.
– Это оно? – прошептал Разин хрипло. – Эта вещь уничтожила пушки?
Я кивнул и бросил рядом генератор.
– А кругляш создает такой кокон из света… Силовую броню. Его надо приложить к груди, тогда он заработает. Сингулятор наденешь на руку, ты видел, где он был у меня. Потом включается система, услышишь голос в голове. Он вроде как все настраивает, но не сразу. Со временем разберешься, короче.
Он молча рассматривал оружие доминантов. Стало прохладней, солнце сползало к горизонту в той стороне, где был Улей. Я взял мешок с монетами, развязал, заглянул – там были серебряные гривны вперемешку с золотыми рублями. Серебра гораздо больше, но все равно… Сказать про содержимое мешка «целое состояние» значило не сказать ничего.
Егор Разин взял принесенную Эви котомку, вытряхнул содержимое на череп и стал осторожно засовывать внутрь сингулятор. Шайбу он положил в карман.
– Подключу это все позже, – сказал он. – Какие у тебя планы, доставщик?
Пожав плечами, я надел куртку, повесил через голову ремешок гитары и расправил на шее шнурок с губной гармошкой.
– Просто жить. С монетами оно всегда легче.
– Это, конечно, так, – согласился Разин. – Но в Арзамас тебе сейчас лучше не соваться, а здесь еще до ночи появятся люди с дирижабля, чтоб унести все, что осталось от дисколета. Отсюда лучше свалить прямо сейчас, но идти пешком по Пустоши… Сам знаешь.
– Вообще‑то мне надо на юг, – добавил я. – Хоту кое‑что выяснить о своем прошлом. А ты куда собрался ехать?
Разин, уже зашагавший вниз по склону, ответил:
– В Киев. У меня есть кое‑какие сведения про Губерта, надо проверить. Кажется, где‑то там спрятана одна из его главных баз.
Я стал спускаться за ним.
– Так что давай со мной, доставщик, – продолжал Разин таким тоном, будто он нисколько не сомневался, что я так и сделаю. – Ехать далеко, а вдвоем сподручнее, будем меняться.
Подойдя к сендеру, он положил котомку с сингулятором между свертками на заднем сиденье и сел за руль.
– Я первый, сменишь меня в полночь. Хочу быстро отъехать от Арзамаса.
Я стоял с другой стороны машины, и Разин повернул ко мне голову.
– Ну, чего торчишь там? Садись.
– Не надейся, что я стану помогать тебе с этим Губертом, – сказал я. – Даже не думай об этом, понял? В жизни стоит делать только то, что тебе интересно, доставляет удовольствие или приносит деньги. Твой Губерт мне неинтересен, его поиски не принесут никакого удовольствия, и денег мне это тоже не даст.
– Зато на киевском Подоле можно разжиться шикарным самоходом, – возразил он. – Ладно, садись, пора ехать.
Осторожно положив гитару под заднее сиденье, я уселся рядом с Егором Разиным. Загудел мотор, машина тронулась с места и поехала вокруг холма, тихо рокоча двигателем.
Этот рокот…
– Что? – спросил Разин, когда я, схватившись за раму лобового стекла, выпрямился и полез за пазуху.
Оружие и моторы, сказала Эви тогда. Оружие и моторы. Но в том‑то и дело, что в мелодии не хватало звука моторов, далекого рокота сендера, едущего между барханами, шороха, какой издают шины по песку…
В голову пришла новая музыкальная тема, которую можно было вплести в мою песню без слов, чтобы создать ощущение машины, большого самохода, может быть, даже с двумя двигателями, который неторопливо катит по пескам. «Зеб» – пусть ты умер в реальности, но теперь будешь жить в моей песне. Я приставил гармошку к губам и заиграл. И улыбнулся, потому что понял, как назову этот блюз.